На волка слава…

Марсо Фелисьен

— Эмиль, ну как такое могло с нами случиться?

— Чувствам не прикажешь, мадемуазель Пук.

Почему?

ГЛАВА IX

Да, почему? Я еще и сейчас иногда спрашиваю себя, почему я переспал с мадемуазель Пук. И потом наша связь длилась больше двух лет. Желание? Но она была дурнушкой. В общем, скорее дурнушкой. И еще она была старше меня НА ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ГОДА. Но вот еще одна вещь, которую я точно знаю теперь: есть желание или нет желания — это ни о чем не говорит. Люди совершают три четверти поступков, не зная, почему они их совершают. Например, по той простой причине, что они оказались здесь, перед вами. Как будто какой-то огромный бык, не глядя, жует свою жвачку и подталкивает тебя в спину. И чем глупее ситуация, тем сильнее он подталкивает. Связь с мадемуазель Пук — это была глупость, но это было; одни поступки следовали за другими, вытекали один из другого. Я сказал женщине в кино: «Конечно, конечно». И это привело меня к тому, что я переспал с мадемуазель Пук, в ее комнате, комнате старой девы, с занавеской, закрывающей

нижнюю часть окна, и запахом кофе. Сначала мы позанимались любовью. А потом она говорила. О! Это было ее любимое занятие, болтовня. Сколько же она могла всего наговорить за час, уму непостижимо!

— Я одна, ты понимаешь, Эмиль. На протяжении многих лет. Не с кем поговорить, никого, кроме Пупусика…

И она игриво добавляла:

— Ты разрешаешь мне немножко наверстать упущенное?

Потому что она хорошо понимала ситуацию. Я даже готов предположить, что и спала-то она со мной только для того, чтобы я, время от времени набравшись терпения, выслушивал ее. Лично ее, я думаю, не так уж тянуло заниматься любовью. Когда я настаивал, она говорила:

— Эмиль, какой же ты все-таки сексуальный!

Надо сказать, что я у нее был не первый. К счастью, скорее всего. А то я чувствовал бы себя даже виноватым. Она откровенничала со мной. Девственность похитил у нее некий кавалерийский лейтенант. Когда она жила в Клермон-Ферране. Вначале я даже мысленно подшучивал над этим. Лейтенант кавалерии, говорил я себе, не рассказывай сказки, старушка, знаю я его, твоего всадника, он уже не в одном анекдоте погарцевал. Наверное, это был какой-нибудь пожарник. Так вот! Я ошибался. Она показала мне письма, фотографии. Даже объявление о помолвке. Он действительно был кавалерийским лейтенантом, а со временем стал даже подполковником. В страсбургском гарнизоне. И вот еще что я знаю теперь: трафаретные истории в жизни случаются. Причем довольно часто. Само собой разумеется. Ведь почему история становится трафаретной? Да как раз потому, что она часто повторяется. Не так ли? Понятно ли, что я хочу сказать? Если столько ведется разговоров про кавалерийских лейтенантов, лишающих девушек невинности, то логично предположить, что это с ними случается чаще, чем, например, с дантистами. И это становится как бы примером для подражания. А примеры заразительны. Мука — на мельнице. Вода — в реке. Встречая дантиста, девушка ни о чем не думает. Во всяком случае, не обязательно думает. Или думает о своих зубах. Но не о своей девственности. В то время как, увидев кавалерийского лейтенанта, она вспоминает, что о нем рассказывают, и волей-неволей думает о своей девственности. А девушка, которая думает о своей девственности, близка к тому, чтобы ее потерять. Это же всем известно. И еще одна мысль занимает меня. Вот она: нет ли у каждого человека СВОЕГО ЦВЕТА? Не приобретает ли человек, начиная с определенного возраста определенную окраску, которая пробивается во всех его поступках, даже когда с виду они вроде бы совсем другого цвета? Разве, например, говоря правду, он перестает полностью быть лжецом? Я не утверждаю, что все наши поступки похожи на нас. Нет и еще раз нет. Можно иногда вдруг в чем-то превратиться в свою абсолютную противоположность. Согласен. Но поступок не останавливается на себе. Обычно из него проистекает что-то еще: продолжения, следствия, последствия. И я полагаю, что даже если сам поступок не похож на нас, то последствия его непременно оказываются похожими на нас. Возьмем, скажем, вот такой случай: заключенный совершает побег. Ну вроде бы убегает и все. Но ведь если его ловят, то ему добавляют новый срок к тому сроку, который у него уже есть. И в результате его побег — который на первый взгляд кажется диаметрально противоположным тюрьме — этот побег СТАНОВИТСЯ тоже тюрьмой. Превращается в тюрьму. Добавляется к тюрьме. Вы скажете мне, что он может и преуспеть. Что он может не дать себя схватить. Да, потому что его тюрьма находится снаружи, находится вне его. Ну а наша тюрьма. Она находится внутри нас. Убежать? Куда? Поступок? Вроде бы так. Но потом человек возвращается, возвращается в свой цвет, таща на себе свой поступок. В кино я сказал: «Конечно, конечно». Это не было похоже на меня. Потом я украл. И это тоже не вписывалось в то, что я собой представляю. Но чем все это закончилось? А тем, что я переспал с мадемуазель Пук. И вот это, как я теперь понимаю, похоже на меня. Абсурдная связь. Смешная. Связь, которой я стыдился. Связь с женщиной, к которой у меня не было влечения. Вот к чему привели меня эти два поступка, такие вроде бы несвойственные мне, непроизвольные, легкие поступки, в которых я надеялся обрести свободу. Я вышел из своего цвета и потом в него вернулся. Это не было неизбежным? Простите. Неизбежность заключается в том, что что-то должно происходить. Те пятьсот франков, они ведь не могли повиснуть где-то в воздухе, остаться без последствий. Кто бы ни был на моем месте. Старик Жюль, он бы их пропил. Малыш Леон, тот, что работает в переплетной мастерской, побежал бы в бордель. Боселаж вложил бы их в дело. Создал бы какое — нибудь крохотное предприятие. И, может быть, стал бы новым Ситроеном. Но, будь то бордель или Ситроен, все равно что-то из этого вышло бы. В зависимости от темперамента каждого. Что ни делай, из твоего поступка вытекают последствия, которые соответствуют характеру человека, совершившего поступок. Последствие, оно такого же цвета, как и ты сам. Для меня оно серого, орехового цвета. Серого цвета, как у нижней части трюма. Цвета одураченных. Это уж само собой разумеется.

ГЛАВА X

Затем моя военная служба. Служил я в Анже. В общем, в департаменте Мэна-и-Луара. Приятный город, надо сказать, и он расширил мой кругозор. Это был по —

прежнему серый цвет, но скорее серый цвет старого фасада, цвет серого песчаника. Более нежный. Более светлый. Время от времени — увольнение. Я добирался до Парижа. Или иногда в воскресенье организовывала себе выезд мадемуазель Пук. Приезжала меня повидать. Прежде всего, чтобы выговориться.

— Эта дорога! Этот поезд! Столько было народу! У меня начались мои мигрени.

МОИ мигрени. У этой женщины все было во множественном числе. Мои мигрени, мои счета, мои лета. «Женщина моих лет». Но вы думаете, что ее мигрени мешали ей говорить? Одна минута. И в эту минуту влезало все. Ее старая мать, Клермон-Ферран, служащий газовой компании, сын соседки, прищемивший дверью палец, заботы, воспоминания.

— Когда я вижу тебя в этой униформе, Эмиль, я не могу не вспомнить о Роже.

Это ее кавалерийский лейтенант. Тот, который лишил ее невинности. Нынче подполковник Марино.

— Ты не сердишься на меня? Это же так естественно, не правда ли? К тому же, когда я сравниваю тебя с ним… Впрочем, в то время они были одеты по другому.

Я даже потехи ради написал ему, этому Марино, письмо. И подписался: Гастон Пук. Сочинив, что я явился плодом его преступной связи и что мы, моя мать и я, прозябаем в нищете, и ему еще аукнется его порочное поведение. Надо же ведь было испортить ему настроение.

Или она рассказывала мне о магазине, о господине Дюфике.

— Я все-таки беспокоюсь за него. Слишком уж много он курит. И обязательно сигары. Я бы хотела, чтобы он перешел на трубку. Это не так вредно, как-то сказала я ему.

Ее и в самом деле все время что-то беспокоило. Ее озабоченный взгляд оставался постоянно устремленным в угрожающее будущее. Могу поклясться, что я никогда не встречал такой сильной супружеской привязанности, какая часто возникает у секретарш и их патронов.

Или о старике Жюле, который продолжал дразнить ее. Или о господине Тонглере, старшем служащем, у которого, если ей верить, были свои мании.

— А что за мании, Бланшетта?

Она краснела, изображала из себя человека, умеющего хранить тайну.

— Может, мне просто приснилось. Или показалось.

Хотя это мне было бы как раз интересно. Но опять включалась система. Мадемуазель Пук тоже была в системе. А система допускает только забавные мании. Мании признанные. Те, которые вызывают смех. Но не другие. Если бы господин Тонглер любил кроссворды или имел привычку пощипывать себе ухо, об этом мадемуазель Пук мне бы рассказала. Именно потому, что это общеизвестно. Потому что это больше не представляет интереса. Но господин Тонглер любил делать, я не знаю что, имел, не знаю какую привычку, и мадемуазель Пук не смела рассказать мне об этом. Вот и удивляйся после этого тому, что наука не продвигается вперед. Постоянно система. А я сам, жалующийся здесь, в своем повествовании, сколько раз, даже не замечая этого, оказывался жертвой системы? Сколько раз из двух вещей, о которых я хотел сказать, я выбирал то, что было легче выразить? А легче именно потому, что это было уже известно, и мне достаточно было сделать только небольшой намек, не слишком утруждая себя объяснениями, но в то же время и без серьезного рассмотрения этих двух вещей, которое подсказало бы, какая из них является самой важной, самой характерной. Вот, например, мадемуазель Пук. Я уже говорил, что она суетилась по пустякам. Ладно. К тому же это правда. Но разве это действительно такая уж важная черта. И разве не лучше бы мне было сообщить, например, о том, что, когда она выходила из туалета, у нее всякий раз появлялось на лице горделивое выражение. Именно горделивое, по-другому не скажешь. Горделивое, самоуверенное, удовлетворенное. Я слышал гулкий шум спускаемой воды, и под эти торжественные звуки появлялась мадемуазель Пук. Она шла уверенным шагом, шла поступью императрицы, осторожно похлопывая по СВОИМ юбкам, словно она успокаивала спрятанного под ними льва. Согласитесь, что такая черта говорит больше о человеке, чем какая-нибудь банальная информация о том, что он суетится по пустякам. Вам не кажется, что такая черта может оказаться важнее всего остального? Или вот еще я забыл вовремя и к месту рассказать про спуск воды в туалете: когда я был маленьким, я невероятно боялся этого приспособления. Боялся, разумеется, шума. Того грохота, который каждый раз раздавался. Он казался мне таким громким, таким несоизмеримым с крохотным помещением. Поэтому я быстро-быстро спускал воду и убегал с сильно бьющимся сердцем. Эти штрихи кажутся мелкими. Но разве это основание для того, чтобы ими пренебрегать? Мое мнение таково, что объяснение никогда не бывает исчерпывающим. Самая суть вещей обычно так и остается не проясненной.

Это как мои чувства к мадемуазель Пук. Я говорю сейчас о том времени, когда я был в армии. К тому моменту наша связь длилась уже два года. А что я рассказал об этом? Разумеется, очень мало. И из-за этого у вас может сложиться неправильное представление. Она меня раздражала, мадемуазель Пук. Совершенно верно. Раздражала. И я не чувствую себя виноватым, написав об этом. И все-таки я по-своему даже любил ее. Со временем я как-то привязался к ней. Я испытывал к ней симпатию. Испытывал признательность. И на это тоже были причины. Она заботилась обо мне. Вязала мне носки. Когда я уходил от нее, она закутывала мне горло шарфом.

— Не простудись.

Если я кашлял, она делала мне грог или горячее молоко с медом. Так вот! Все это меня очень трогало. Ее забота доставляла мне удовольствие. Особенно, когда я сравнивал ее с моей матерью и сестрой, которые не слишком церемонились со мной.

— Шарф! Смотри-ка, он теперь шарф носит! Совсем завоображался!

Или, когда я просил сделать отвар из трав, сестра отвечала:

— Отвар, надо же! Ну ты даешь! Да ты, вообще, мужчина или кто?

— А ты что, хотела бы убедиться, а, моя старушка?