На пути в рай
Шрифт:
Я спросил:
– Ты думаешь, они это проглотят?
– Мы не знаем. Все, кто находился в здании корпорации, мертвы, так что некому будет опровергнуть нас. Наша подлинная проблема в том, что Гарсон всего лишь военный руководитель, поэтому японцы не видят в нем равного по статусу чиновникам корпорации. Но мы создаем имидж Гарсона – даем ему королевское происхождение, делаем его прямым потомком Кортеса; а с материнской стороны он происходит из семьи промышленных баронов. Мы также раздуваем изображение доиндустриальной Испании – даем воинам мечи, как у японцев, представляем великих итальянских художников почтенными испанцами. Я фыркнул.
– Я знаю, звучит
Работавшие с Тамарой люди вышли из комнаты, мы остались одни. Она спросила: – Что я могу для тебя сделать?
– Ты однажды сказала, что можешь создать для меня мир в сновидении. Я весь день собирал тела погибших. Я хочу спокойно поспать. Хочу… – Я вдруг понял, что не знаю точно, чего хочу. Бегства? Душевного спокойствия? Нет – освобождения.
Меня тошнило от этих тел. Я чувствовал себя выпачканным после этой грязной истории с Люсио. Мне необходима достаточная сила духа, чтобы бесстрастно смотреть на такие вещи.
Я затаил дыхание и решил сделать шаг в темноту.
– Однажды ты непосредственно стимулировала мои эмоции. Я знаю, такая технология существует. Ты можешь сделать это снова, запрограммировать компьютер, соединенный с монитором сновидений. Я хочу впасть в тупость, бесчувственность, в такое эмоциональное состояние, чтобы суметь убивать без угрызений совести.
На экране снова появилось изображение встречи Мотоки с чиновниками. Тамара несколько секунд не шевелилась.
– Улицы полны людей, которые могут это делать, – печально сказала Тамара. – Почему ты хочешь быть одним из них?
– Если у меня нет их возможностей, я в их власти.
Тамара обдумала мою просьбу.
– Я не стану этого делать.
Было уже поздно, я устал. У меня не было сил спорить. Я приставил ей к носу лазерное ружье. Она взглянула на ствол.
– Ты удивишься, узнав, как близко я теперь к такой бесчувственности, – прошептал я. – Может, мне и не нужна твоя помощь. Просто нужно подождать. Может, даже сейчас я могу нажать на курок и ничего не испытаю. Проверим?
На лбу ее выступил пот. Она испуганно смотрела мне в глаза. Боялась собственной беспомощности.
– Ты упражнялся в насилии. Я сказала тебе, что нужно упражняться в сочувствии.
– Когда? Когда ты мне говорила это?
– В симуляторе. Когда велела тебе свободно владеть языком сердца. Но ты продолжал тренироваться в насилии.
Я не понял ее слов, у меня вообще не было времени думать. Возможно, из-за своей медицинской подготовки я предрасположен видеть в человеке просто сложную систему биохимических реакций. Обычно о людях думают, как о реагирующих на ситуации лишь на основе генетической программы. Но Тамара велела мне упражняться в сочувствии, как упражняются в ударах по мячу, и я не понимал этого. Я был предрасположен не воспринимать такой совет. И я видел, что она боится, потому что занятия насилием и выработка сочувствия несовместимы друг с другом. Если увеличиваешь способность в одном, уменьшаешь в другом.
Она испугалась, что я на самом деле нажму на курок. И я подкрепил ее страх, словами:
– Ты права. Я лишен чувств. Думаю, что смогу выстрелить.
Тамара рассмеялась спокойным ровным смехом. Он странно звучал из ее переговорного устройства.
– Ты лжешь. Если
Она смотрела на ружье.
Я хотел нажать на курок. Хотел ударить ее. Держал ствол у ее носа и ничего не делал.
– Я создам тебе мир, старик, какой захочу. Включи меня, – сказала она. Я подключил ее к компьютеру, потом подключился сам. Ей потребовалось тридцать секунд, чтобы создать мир.
– Спасибо, – сказал я, думая, что же мне предстоит увидеть. Оставил ее и вышел на улицу, где человек сорок моих компадрес, включая капитана Эстевеса и мою собственную боевую группу, устроились лагерем за грудой обломков. Тут я подключился к монитору и вначале был успокоен волнами, которые плескали в борта крошечного парусника, плывущего по бесконечному морю. Прекрасное место, где можно расслабиться. Я настроил маленький монитор сновидений на автоматическую работу. Хотел жить этим сном, жить только в нем. Но во время сна мир сновидения Тамары изменился. Я оставался в лодке, но оказался в мире, полном кошмаров. И в этом мире я любил всех людей. Я плыл в лодке и знал, что на горизонте тонут люди.
Два часа спустя меня разбудили крики и свист стрел. Я услышал сообщения о нападении самураев в разных частях города. Очень устал и хотел уснуть снова. Но осмотрелся и увидел, что все мои компадрес не спят, все напряжены и негромко разговаривают друг с другом. И я не смог уснуть. Не мог предать своих друзей и закрыть глаза, когда они в опасности. Поэтому стер программу, которую Тамара дала мне для монитора.
Через некоторое время капитан Эстевес сообщил:
– Мы только что потеряли сорок амигос у храма. Самураи выскочили из-за стены с лазерными ружьями. Там теперь наши люди выравнивают положение. Очевидно, город прорезан сетью подземных ходов. Невозможно сказать, сколько врагов там скрывается и сколько из них вооружены. Держите глаза открытыми. Каковы наши потери?
– Всего около шестисот человек, – доложил сержант.
Эстевес вздохнул.
– Хай! Таких потерь мы не выдержим. Не можем позволить даже соотношение один к десяти. Город слишком разбросан: чтобы удерживать его, нам нужно не меньше четырех тысяч человек. Гарсону следовало бы собрать всех в северной части. И японцы это знают. Если число наших бойцов станет ниже критического уровня, они быстро проделают бреши в нашей защите. А что если из фермерских поселков явятся другие самураи? Мы не можем сражаться с ними и одновременно удерживать в повиновении горожан.
Кто-то рядом со мной заговорил, не включая микрофон шлема. Голос показался мне знакомым.
– Не понимаю. Почему они не сдаются? Можно было подумать, что после такого количества жертв они затаятся и будут выжидать, пока мы не уйдем.
Рядом другой человек печально откликнулся:
– Они все спятили. Знаете, у них, когда два патруля встречаются в пустыне, командиры снимают с себя все снаряжение и дерутся на мечах, чтобы утвердить свое право на выполнение задания. Победитель продолжает его выполнять, а проигравшие возвращаются домой. Друг мне рассказывал, что по вечерам тут прокручивали записи этих схваток и показывали их в вечерних новостях. Их воины стали невероятно быстры и грациозны, как танцоры. Они называют это «прекрасным стилем» войны. Вот какие они сумасшедшие. Думают, что война – прекрасна.