На перепутье
Шрифт:
— Ясно. Теперь я все хорошо понял. — Он подал знак официанту, который вернулся с огромной белой коробкой, перевязанной красной лентой. — С днем рождения. — Леон выдвинул свободный стул рядом с Тарой, чтобы она могла положить на него коробку и открыть ее. Его глаза снова потеплели. Гнев, удивление, смятение и радость смешались в ее душе, она едва сдерживалась, чтобы не заплакать. Если это замечательный конец замечательного дня, то почему он так погружен в себя и так холоден?
— До Дня благодарения еще два дня и потом еще один день до моего дня рождения, — заметила она, заставив себя улыбнуться.
—
Она развязала ленту и, не торопясь, развернула оберточную бумагу. Затем сняла крышку и заплакала.
Прежде всего она уловила аромат. Она взяла гардению и поднесла ее к лицу, вспоминая ночь в Афинах, когда Леон осыпал ее целой охапкой цветов. Она боялась погрузить руки в мех, на котором лежал цветок. Леон встал, достал из коробки облако лунно-голубого меха, попросил ее подняться и накинул песцовое манто ей на плечи. Оно доходило как раз до пола.
— Тебе же нужно что-нибудь под стать твоей шляпке, правильно? — поддразнил он ее. Теперь, увидев ее реакцию, он почувствовал себя спокойнее. — И вытри слезы. Мех хорошо переносит снег, но не любит дождь.
— Но я никогда не смогу носить его в Греции! — Это было все, что, заикаясь, она могла вымолвить.
— Знаю, — согласился он, улыбаясь своей обычной улыбкой и обнимая ее поверх манто. — Потанцевать не хочешь?
Он вывел ее из ресторана в тот зал, через который они вошли и где все еще играла громкая музыка. Ей удалось разглядеть длинный бар в углу, людей, сидящих у стойки с выпивкой, и несколько пар, двигающихся под музыку на танцплощадке. Леон обнял ее. Все посетители перестали танцевать, пить и разговаривать и уставились на роскошный мех, медленно двигающийся по танцевальному пяточку, причем совершенно не в такт ни тромбону, ни пианино. Музыканты незаметно приспособили свою музыку к танцу Леона, и когда Тара подняла голову с его плеча, она увидела вокруг улыбающиеся лица. Когда их танец закончился, музыка снова взревела и другие танцоры пустились в пляс.
Леон проводил ее к столику, затем ушел и вернулся с бутылкой шампанского в одной руке и двумя бокалами и цветком гардении в другой.
— Давай уйдем, — предложил он. — И кстати, в кармане манто есть еще кое-что для тебя.
Она вытащила полоску бумаги, на которой было что-то написано, но в зале было слишком темно, чтобы прочесть послание. Она рассмеялась.
— Что ты такое делаешь, Леон? Ты сводишь меня с ума!
— А в чем дело? Тебе не нравится подарок? Или ты читать разучилась? — У него перехватило дыхание. Приближалось действие третье.
— Ты же видишь! Здесь слишком темно.
— Ладно. Тогда прочту сам! — прокричал он, перекрывая шум. Леон выхватил у нее листок и, не глядя в него, проговорил, глядя ей прямо в глаза: «ТЫ НЕ СОГЛАСИШЬСЯ ЖИТЬ СО МНОЙ? Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ».
Они лежали рядом на диване в гостиной Леона, прикрытые только меховым манто, и смотрели на ночной горизонт над городом.
— Мне нравится, когда освещены верхушки самых высоких зданий, — заметил Леон. — Приверженность красоте всегда некоторым образом является защитой от варварства. — На сегодняшний день шоу закончилось. Можно ради разнообразия побыть самим собой. Остаток вечера будет настоящим.
— Да, разумеется,
— Ты останешься? — тихо спросил Леон.
— Не знаю. Это серьезный вопрос.
— Ты меня любишь?
— Еще один серьезный вопрос. Откуда ты знаешь, что любишь меня?
— Потому что я хочу, чтобы ты была со мной, была частью меня. Я без тебя дышать не могу.
— Это любовь?
— Для меня — да. Я ни с кем не могу чувствовать то, что чувствую с тобой. Для этого ты мне и нужна, и я люблю тебя за то, что с тобой это возможно.
— Ты поэтому тогда плакал?
— Да. Ты доказала мне: то, о чем я мечтал мальчишкой, возможно для меня, мужчины. — Это было правдой, и она должна понять эту правду, прежде чем узнает о нем другие правды.
— Ты об этом мечтал, когда лепил «Весенний цветок»?
— Да.
— Неужели мне нужно ждать открытия музея, чтобы увидеть твои работы? Странно, что ты мне их не показываешь, Леон.
Он прислушался к одинокому гудку, раздавшемуся внизу на улице. Кому-то загородили дорогу, и гудок громко требовал справедливости.
— Почему моя работа так важна для тебя? Ты знаешь обо мне все, чтобы любить или не любить меня… — Он не закончил предложения. То ли владелец машины, загородившей дорогу, убрал свой автомобиль, то ли человек, попавший в засаду, сдался. — Мои работы позволяют мне зарабатывать на жизнь. Ничего кроме этого.
— Каждый человек выбирает, как ему зарабатывать на жизнь, — продолжала Тара, — даже если выбор неудачен. Сам знаешь, бывает выбор поневоле. Но заниматься искусством совсем не то же самое, что быть брокером. Искусство — это активный, красноречивый выбор. Вот почему я не могу узнать тебя целиком, пока не увижу твои работы. — Она просунула руку под мех, совершенно забыв о его недавней холодности.
Леона снова охватило беспокойство.
Глава семнадцатая
— Hronia Polla!
— Hronia Polla! Hronia Polla!
— Спасибо, дядя Базилиус, спасибо тетя Анастасия и дядя Трейси. Спасибо, что пришли. — У Тары от волнения сжалось горло. — Я так рада вас видеть. — Она улыбнулась и обняла всех троих сразу, но тут же очутилась, вместе с остальными, в медвежьих объятиях отца.
— Заходите, заходите. Вы припозднились. Mezethakiaс четырех часов на столе. А сейчас уже половина пятого. Вина? Или узо? Пейте. Ешьте. Как вам моя взрослая Тара, моя прекрасная дочка? — Костас втянул девушку в их групповое объятие. — Моя младшенькая, моя Каллисти, она тоже прекрасна. — Затем он, пританцовывая, подтащил всю группу к Ники. — Мой сын не прекрасен, зато умен. Маргарита! — Маргарита, шаркая ногами, вытирая пот со лба кухонным полотенцем и широко улыбаясь, вышла из кухни. Костас и ее втащил в круг и заставил всех танцевать до тех пор, пока все по очереди не попадали на стулья от усталости. Костас разлегся на диване, вытер лицо полотенцем Маргариты и обозрел комнату с довольным выражением на лице. — Моя семья! Впервые за десять лет все вместе!