На игле
Шрифт:
— Никогда бы не подумал, — с завистью пробормотал он себе под нос.
Небесная повернулась к нему:
— Ну, как твое сердце?
Святой отвел глаза.
— Сильно прихватило, — сказал он. — Бывает. Сейчас уже лучше.
Он решил, что теперь самое время улизнуть — пусть Мизинец старается за двоих.
— Пойду заведу машину, — сказал он. — Как бы не пришлось везти его к врачу.
— Давай, — сказала Небесная. — А я останусь при нем.
Святой бросился к гаражу, по-прежнему не выпуская из рук заветной двустволки. Подойдя к «линкольну», он поднял капот и отсоединил распределитель зажигания, а затем сел за руль и
Хотя Мизинец громко скрежетал зубами, до Небесной донеслись характерные звуки вхолостую щелкающего стартера, и она сразу же поняла, что Святой вывел машину из строя.
Она терпеливо ждала.
Наконец пробегающие по телу судороги стихли, и Мизинец, выгнув спину, застыл на полу. Небесная переступила через него и заглянула в его выпученные глаза. Зрачки так расширились, что глаза стали похожи на докрасна раскаленные металлические шары.
Тут вошел Святой сказать, что машина не заводится.
— Оставайся дома и присмотри за Мизинцем, — распорядилась Божественная, — а я возьму такси и поеду на пристань.
— Положу-ка я ему на голову лед, — спохватился Святой и полез в холодильник.
Небесная промолчала. Она взяла свою черную, вышитую бисером сумку и черно-белый полосатый зонтик и вышла через заднюю дверь.
Телефона у нее не было. Если кому-то нужен был ее товар, он мог прийти и приобрести его за наличные — никаких предварительных заказов и покупок в кредит. Полиции она выплачивала ежемесячную мзду, и поэтому ее не трогали. Божественная умела обезопасить себя от любых неожиданностей.
Она раскрыла зонтик, по заросшей сорняками тропинке обошла дом и, выйдя за ворота, зашагала по пыльной, залитой солнцем улице в сторону стоянки такси.
Крадясь, точно индеец из племени ирокезов, и по-прежнему сжимая заряженную двустволку в правой руке, Святой перебегал от окна к окну, наблюдая за тем, как Небесная, никуда не сворачивая и не оглядываясь назад, удаляется в направлении Уайт-Плейнз-роуд.
Убедившись, что Небесная уже не вернется, Святой вошел на кухню и сказал лежавшему на полу эпилептику:
— Ушла.
Мизинец тут же вскочил.
— Мне надо рвать когти! — воскликнул он своим плаксивым голосом.
— Рви. Что тебе мешает?
— Цвет кожи. Меня задержит первый же фараон. Я ведь в бегах, ты забыл?
— Раздевайся, — сказал Святой. — Сейчас что-нибудь придумаем.
Больше всего на свете ему хотелось поскорей остаться одному.
Небесная шла прямо только до тех пор, пока ее могли увидеть из дома, а потом тут же свернула в переулок и по параллельной улице двинулась в обратном направлении.
Поблизости от нее, на той же стороне улицы, но в соседнем квартале жила бездетная итальянская пара, ее близкие друзья. Муж недавно открыл продуктовую лавку и большую часть дня отсутствовал.
Когда Небесная вошла, жена итальянца была на кухне, она цедила и разливала по бутылкам вино.
Небесная попросила разрешения посидеть на чердаке. Она это часто делала. Из чердачного окна хорошо просматривался ее дом, и, когда ей хотелось проверить, чем в ее отсутствие занимается Святой, она приходила к соседям и часами просиживала у них наверху. Пожилые итальянцы специально для нее даже поставили у окошка кресло-качалку.
Небесная поднялась по лестнице, открыла ставни и откинулась в кресле.
На чердаке было жарко, как в парилке, но Небесную это не смущало: жару она любила и
Через час Святой сказал Мизинцу:
— Ты уже высох, надень на себя что-нибудь и уходи.
Но переодеться Мизинцу было не во что, одежда Святого ему не годилась: он был его вдвое больше, а его собственные черные брюки и майка, которые он с себя снял, были испачканы кровью и грязью.
— Что ж я надену? — спросил он.
— Посмотри в свадебном сундуке, — посоветовал Святой.
Свадебный сундук стоял на чердаке, под маленьким слуховым окном.
— Возьми стамеску, он заперт, — крикнул снизу Святой, когда Мизинец стад подыматься по лестнице.
В кухне стамески не оказалось, в гараж идти Святой не захотел, а Мизинец не мог — он был абсолютно голый, поэтому вместо стамески пришлось вооружиться кочергой.
Это был допотопный корабельный сундук с куполообразной крышкой, перетянутый деревянными обручами. На сундуке лежал толстый слой пыли, и когда Мизинец вставил кочергу в старый, ржавый замок, пыль, которая в косых солнечных лучах очень напоминала искрящиеся конфетти, поднялась в воздух. После ночного сеанса все окна, чтобы днем в доме было не так жарко, позакрывали, и теперь внутри к запаху пыли примешивался терпкий запах пота, оставшийся после танцев. Лицо Мизинца покрылось испариной. Падающие на пыльный сундук капли пота были похожи на чернильные брызги.
— Эй, с меня краска слезает! — в панике крикнул Мизинец стоявшему внизу Святому.
— Не слезет, — успокоил его Святой. — Это излишек. Основная краска останется.
С неожиданной поспешностью Мизинец надавил на кочергу, и замок отлетел. Альбинос поднял крышку и заглянул в сундук.
В сундуке, который в доме назывался «свадебным», хранилась одежда, оставшаяся от бывших любовников Небесной. Мизинец стал в нем рыться, перебирая брюки, рубашки и полотняные трусы, но все ему было мало. Судя по всему, Небесная предпочитала мужчин невысоких, стройных. После долгих поисков Мизинец наткнулся наконец на старомодные, узкие внизу и широкие в талии летние брюки «палм-бич», которые носил если не плотный, то, во всяком случае, достаточно высокий мужчина. Он влез в полотняные трусы до колен, а сверху натянул брюки «палм-бич», которые на нем смотрелись, как бриджи для верховой езды. Затем он занялся поисками рубашки и вскоре обнаружил красную трикотажную фуфайку, в которой в начале тридцатых годов щеголял, должно быть, какой-то тогдашний модник. Фуфайка тоже была ему маловата, но она растягивалась, и он хоть и с трудом, но смог ее натянуть. А вот подходящей обуви Мизинец так и не нашел, и пришлось снова надевать старые синие холщовые туфли.
— А шляпа где? — спросил Святой, когда Мизинец, закрыв сундук, спустился вниз.
Пришлось снова лезть на чердак и рыться в вещах. Единственным подходящим по размеру головным убором оказалась белая соломенная шляпа с черной резинкой, широкой, болтающейся лентой и высокой конусообразной, как у мексиканских крестьян, тульей.
— Посмотри, нет ли там темных очков, — крикнул снизу Святой.
Очков оказалось много, коробка из-под обуви была доверху набита ими, но почти все они тоже были Мизинцу малы, и пришлось довольствоваться неказистой белой целлулоидной оправой и уродливыми синими стеклами.