На игле
Шрифт:
Удалившись от дома африканца на два квартала, Мизинец решил, что теперь он в безопасности и можно пойти в бар. Но тут он вспомнил, что у него нет с собой денег, и решил отправиться на Сто тридцать седьмую улицу, где его друг под вывеской табачного магазина держал воровской притон, в котором торговцы наркотиками сбывали школьникам старших классов марихуану и уже разбавленные порошки героина.
Его друга звали Папаша, это был старый негр с белыми, похожими на проказу пятнами на сморщенной коричневой коже. В маленькой, тесной табачной лавке нечем было дышать, однако на Папаше был толстый
— Чего тебе, приятель? — подозрительно щурясь, спросил он тоненьким, дребезжащим голосом.
— Ты что, ослеп, — сердито сказал Мизинец. — Не узнаешь? Это ж я, Мизинец.
Папаша внимательно посмотрел на него сквозь дымчатые очки.
— Да, верно, рожа у тебя, как и у Мизинца, кирпича просит. Да и ростом ты не меньше. Только вот почему ты почернел, никак не пойму. В черничном отваре, что ли, выкупался?
— Я покрасился. Меня легавые ищут.
— Тогда уходи отсюда, — испуганно проговорил Папаша. — Ты что, хочешь, чтобы меня за решетку посадили?
— Не бойся, никто не видел, как я сюда зашел, — возразил Мизинец. — И потом, меня же невозможно узнать, ты сам только что в этом убедился.
— Ладно, говори, зачем пришел, и проваливай, — проворчал Папаша. — С тебя краска ручьями течет, поэтому долго ты так не проходишь, не думай.
— У меня к тебе просьба. Пошли Испанца на угол Сто сорок пятой улицы. Пусть встретит африканца и предупредит его, чтобы тот не возвращался домой — его полиция ищет.
— Гм! А как, интересно, он узнает этого африканца в лицо?
— Да это проще простого. На голове у африканца будет полотенце, а поверх штанов — разноцветные простыни.
— А что этот африканец натворил?
— Ничего он не натворил. Он так всегда одевается.
— Да я не о том. Что он такого Сделал, что его полиция разыскивает?
— А я-то откуда знаю? — Мизинец даже обиделся. — Просто не хочу, чтобы его сцапали, вот и все.
— Дело в том, что Испанец сейчас на винте, — сказал Папаша. — Так наширялся, что простыню от платья не отличит. Может вместо твоего африканца какую-нибудь старуху остановить.
— А я-то думал, ты мне друг, — плаксивым голосом проговорил Мизинец.
Старик посмотрел на его перемазанное фиолетовой краской, нахмуренное лицо и передумал.
— Испанец! — крикнул он.
Из задней комнаты вышел очень худой, черный как вакса парень с вытянутой, похожей на яйцо головой и косящим взглядом карих, с расширенными зрачками глаз. Одет он был также, как любой гарлемский подросток: белая майка, джинсы, спортивные тапочки. Вот только волосы у него почему-то были не короткие и курчавые, а длинные и совершенно прямые.
— Чего тебе? — спросил он резким, неприятным голосом.
— Говори ты, — велел Папаша Мизинцу.
Мизинец описал Испанцу ситуацию.
— А что, если легавые его уже поймали? — спросил Испанец.
— Тогда рви оттуда когти — и все дела.
— Ладно, — сказал Испанец. — Давай бабки.
— Расплачусь сегодня вечером у Небесной, — пообещал Мизинец. — Если меня не будет, обратись к Святому: я оставлю
— Договорились, старичок, — сказал Испанец. — Только смотри, чтобы мне не пришлось искать тебя.
Испанец вытащил из кармана дымчатые очки, надел их, сунул обе руки в задние карманы джинсов, распахнул ногой дверь и вышел на улицу.
— Ты только на него особенно не рассчитывай, — предупредил Мизинца Папаша.
— Да я и не рассчитываю, — сказал Мизинец и вышел вслед за Испанцем.
Но пошли они в разные стороны.
12
«Меня не обманешь, — проворчал Святой, выкапывая спрятанную под полом гаража бутылку нитроглицерина. — Корчит из себя невинную овечку. Думает, Святого легко провести. Слава Богу, я эту лису не первый день знаю».
Работая, он все время что-то бормотал себе под нос. Он ужасно спешил, хотя с этой штукой приходилось быть настороже. Мизинец ушел всего пять минут назад, но когда вернется Небесная, он не знал, а до ее возвращения надо было успеть все сделать и сбежать.
«Пойду, говорит, провожу Гаса». Так я тебе и поверил! За всю жизнь ни разу слова правды не сказала, сука паршивая. Могла, кстати, и в полицию на меня заявить, с нее станется. Ей это выгоднее, чем сбывать ворованное».
Нитроглицерин был налит в зеленую бутылку, плотно заткнутую резиновой пробкой, чтобы туда не попал воздух. Бутылку эту Святой закопал в гараже пятнадцать лет назад, еще до того, как Небесная под влиянием своего тогдашнего любовника, который почему-то Святого невзлюбил, впервые стала подумывать о том, как бы от него избавиться.
«Ты хочешь от меня избавиться — пожалуйста, — бубнил он. — Но сначала придется заплатить за двадцать пять лет безупречной службы».
В свое время он завернул бутылку в кусок старой камеры, перевязав ее изоляционной лентой. Земля за пятнадцать лет осела, и бутылка оказалась глубже, чем он ожидал. Сначала он копал яму лопатой, поминутно измеряя ее глубину деревянной складной линейкой. Бутылка была закопана на глубине двух футов. Выкопав ямку глубиной двадцать дюймов, Святой отложил лопату и вооружился столовой ложкой, однако прежде чем он нащупал сверток, пришлось выкопать еще десять дюймов земли, что оказалось делом непростым — столовой ложкой особенно не покопаешь. Время шло. Он буквально обливался потом, в старомодном шоферском пиджаке с галунами и в форменной фуражке он чувствовал себя как в парилке.
Откопав сверток, он начал медленно, осторожно счищать с него ложкой грязь.
За долгие годы изоляционная лента и камера пришли в полную негодность и при первом же прикосновении рассыпались, как гнилая пробка. Боясь разбить бутылку ложкой, Святой работал теперь с особой осторожностью.
«То-то старая ведьма обрадуется, — бормотал он. — Вернется домой — а я уже на том свете. Даже хоронить не придется. Только прах развеять, и все».
Наконец блеснуло зеленое стекло бутылки. Когда он осторожно, дюйм за дюймом, вынимал ее из ямы, верхушка гнилой пробки отвалилась и осталась только та ее часть, что застряла в горлышке. Затаив дыхание, он вынул бутылку наружу и только тогда с облегчением вздохнул.