На хуторе
Шрифт:
А там, вдали, над молодым хлебным полем, зыбилось и трепетало марево; и желтоватая плоть его обманно казала глазу какие-то сказочные дворцы. Хотелось глядеть на них и глядеть. Глядеть и думать о санатории, о лечении, о будущей доброй жизни.
2
Жена управляющего Лелька, невидная, худенькая, с легкой рябиной на лице, в делах житейских управляла мудрее мужа. Арсентьич пришел в зятья из Дурновки, а Лелька была коренная ветютневская из Калимановых, чью фамилию половина хутора носила. Старший брат Калимановых,
И потому к Николаевым жене да теще, которые уперлись и никак не хотели мужика на курорт отпускать, отправилась Лелька. Она любила такие походы, с дипломатией.
Подворье Николая Скуридина лежало на краю хутора, у дороги, против кладбища. И Лелька все сделала по-умному: черным тюлевым платком голову покрыла, недорогих конфет да пряников в узелок завернула и пошла.
На кладбище она пробыла недолго, лишь для прилику, и прямым ходом направилась к Скуридиным. Скуридинские бабы, как всегда, дома находились. Лёнка платок вязала в тени возле хаты; мать стирала.
– Здорово живете… Можно к вам зайтить? – от калитки задишканила Лелька.
И в тон ей, но нутряным трубным басом Лёнка, поднимаясь навстречу, завела:
– Да дорогой у нас гостечек в кои веки… кума Елена Матвеевна… Мама, поглянь, кто пришел! Кого привел Господь…
Они расцеловались посреди двора, припевая и любуясь друг другом, словно век не виделись и сильно наскучали.
– К папе на могилку ходила, – скорбно поджимая губы, рассказывала Лелька. – Нынечка уж семь лет, а вроде вчера…
– Не видя, не видя жизнь летит… – вторила Лёнка со слезой, – Да как скоро, да как быстро – не углядишь.
А мать ее в ту пору, оставив корыто, суетилась – и скоро чай был готов.
– Сами тут помянете. И ребятишки… конфеты тут, пряники… Нехай помянут папу, – развязывая узелок, говорила Лелька.
Из дома вышла старшая дочь, Нюська, с малым дитем. Вышла, поздоровалась и ушла, потому что ребенок кричал беспрерывно.
– Некудовое дите, – пожаловалась Лёнка. – Ревет и ревет. Може, у него криксы? Чуриху либо позвать?
Поговорили о старшем хозяйском сыне, который в армии служил. Вот тут-то Лелька свое не упустила.
– И замстило мне, кума, – завела она. – Не спрошу, когда ваш Николай-то едет. Вишь, какое вам уважение, на курорты, да бесплатно. Мой Арсентьич какой год подает заявление, край надо ехать, радикулит замучил, а не дают. На тот день Василий наш надъезжал и опять, говорит, ничего не будет. В первую очередь решили многодетные семьи поддерживать. В первую очередь им путевки. Многодетным семьям, какие здоровье себе с детьми подорвали…
Лёнка с матерью сидели рядом на одной лавке; и при этих словах они обе замерли, как по команде, потом, тоже разом, переглянулись и снова застыли, не сводя с гостьи глаз.
– А люди-то, люди… Глякося до чего обесстыдились! – и, как всегда это у женщин бывает в особо доверительных беседах, Лелька нагнулась к столу и заговорила свистящим шепотом: – Раиса-то Тарасова давеча прибегла в контору, к моему…
Лёнка не выдержала, всплеснула руками и, еще слушая Лельку, принялась подпевать ей вначале негромко и тоненько:
– А-а-а… Вскопошилися… Мимо ручеек протек, не на тарасовский баз. А кум бы ее по глазам стебанул! – набирала Лёнка голос, заглушая гостью. – Стебанул бы ее по глазам: живете, мол, как у царя за дверями, да еще на чужом добре расцвесть хотите. У вас сундуки коленом набитые, а у Скуридиных одна детва. Да и самого Николая, его в дураки не поставишь. Може, он и погрешимый – и кто, кума, без греха? – но Гавриле не уступит. У него всегда привесы наибольшие, тоже ударник. Сколь раз ему благодарности выносили.
– Тарасовы, они ащаульные, – поддержала Лёнку мать, – любят нахалтай проехаться. И бабка Мотька такая была, и Никанор. У них весь природ такой.
– А мой-то, мой… – с трудом влезла в разговор Лелька. – Мой-то Арсентьич, он ей напрямки выложил, говорит, правление Николая уважило в первую очередь, как больного… И многодетную семью поддержать в первую очередь. Они сколь детей подняли, а вы – одну…
– Одну-разъединую! – радостно воскликнула Лёнка. – Да и ту худую худорбу, чапуру длинногачую, будылистую… станишный журавец, прости Господи. А круги нас – шестеро. Внучарка – седьмой. И за всеми догляд. Вчерася Ваняшка вдарился с разбежка, чудок не окалечился – и цельный день возле него. Все дела прочь. А Витька вон на пруду. А тама такой глыб. Сидишь вяжешь, а сердце кровит. Амором летишь доглядать. То мама, то я. Мыслимое дело, шестерых родить да выкормить. Платьенки да рубашки гормя горят. Мама ныне стирать начала, хотела чудок…
– Наше корыто завсегда счастливое, – подтвердила мать. – Возьмешь одну тряпку, а за ней другая ползет. Глядишь – и гора.
– А у них на наше горевское житье слюнки текут… Бессовестные… – все более распалялась Лёнка, забыв, что и вчера, и сегодня она и слышать не хотела ни о каких курортах. Но теперь, когда пытались ей перейти дорожку хуторские богатеи Тарасовы, Лёнка поднялась на дыбы. – Я их за чичер возьму! Все ихние слова потопчу ногами. Моему, моему мужику курорты определили! А не этому черту ожерелистому. Я в своих правах. Я Теряшковой могу отписать!
Лелька поняла, что теперь дело пойдет на лад. Но золотому правилу следуя: каши маслом не испортишь, она еще добавила:
– Василий наш надъезжал, говорит, в первую очередь многодетные семьи. Какие здоровье с детями подорвали. Отцов, говорит, а также матерей, по возможности. Ныне вот путевка желудочная – для Николая! А как по женскому делу придет, по внутренним болезням, сразу, говорит, жену его отправим на юг, в лучший курорт, нехай отдыхает, заслужила.
Лёнка с матерью разом дернулись. А пока они в память входили, Лелька тачала свое: