На грани
Шрифт:
— Что вы тут делали внизу? — наконец почти шепотом выговорил он.
Она пожала плечами.
— Вас искала. А потом обнаружила заднюю дверцу. Я подумала, что там темная комната, где вы работаете. — Интересно, как можно врать, одновременно говоря правду? — Но дверь была заперта. Так вы там работаете?
Она перевела дух. Лица его она по-прежнему не видела, но чувствовала, как он весь напрягся. Раньше так не бывало. А она все говорила и говорила. Ну и что такого, если он подумает, что она нервничает? Нервничает — значит, не опасна. Она половчее обхватила пальцами шею лошадки.
— Я там книги нашла. В гостиной. Наверное, это книги Паолы. Я взяла одну на случай бессонницы. Ничего, а? — Так она сказала и чуть шевельнула правой рукой. Это можно
Господи, Анна, почему бы тебе не ударить его прямо сейчас, думала она, все сыпя и сыпя словами. Ударить в висок — и дело с концом. Почему женщины всегда пытаются все сгладить посредством слов вместо того, чтобы вести дело к взрыву? Лучшей возможности сделать это у тебя не будет. Но рука ее по-прежнему оставалась за спиной. Она не то не могла, не то не хотела ударить его и понимала, что не может объяснить себе, в чем дело. Ну ничего, сейчас я пойму, думала она. И развесить на стенах мои портреты тебе не удастся.
Он стоял на середине лестничного марша, все еще не вынимая рук из карманов. Она сделала быстрый короткий вдох, словно ей оставалось еще много чего сказать и надо было изготовиться, чтобы сказать это, но на этот раз ничего не получилось. Будто нити между мозгом и голосом внезапно оборвались и поправить это было невозможно. Вдох улетучился в шумном вздохе.
Молчание сгустилось вокруг них, а потом пробралось вверх по лестнице, вдоль по коридору. Что же происходит? Он почти не слышит ее слов. Казалось, он отгородился от нее, а разговор, выяснение потребовали бы слишком многих усилий, и он пустил все на самотек. Наверное, поэтому она так много болтает — чтобы заставить его вновь включиться в игру, вернуть эту его ненормальную любезность, впрыснуть ее, как шприцом, в эти чертовы их отношения.
Но что-то переменилось. Что же? — лихорадочно думала она. Ведь она не сделала даже сколько-нибудь серьезной попытки к бегству. Наоборот, она делала все, что требовалось — стояла перед его фотокамерой, предоставляя ему возможность щелкать ее отражения в зеркале, расточая улыбки, изображая доверительность, даже проливая слезы. Все, чего он только ни пожелает. Совсем как Паола. Теперь обе они рядом в его негативах. Чего же еще он хочет?
Чего уж больше?
И что еще им остается теперь, кроме секса? — думала она, пристально глядя на него через пропасть молчания. Но это совсем другая тема. Я успела достаточно тебя изучить. Она мысленно воскресила в памяти их знакомство в сувенирной лавке, потом разговор на вокзале, в машине, в ее комнате, за бутылкой вина. За все это время он и близко к ней не приближался, не делал попыток тронуть ее даже пальцем. Вообще единственно, когда он, по-видимому, дотрагивался до нее, это во время ее беспамятства.
Но если он сейчас не сдвинется с места, то дотронется до него она. Он стоял у нее на пути и, кажется, не имел намерения сделать шаг в сторону.
Так тому и быть.
— Мне надо сейчас подняться к себе, — негромко сказала она, чувствуя, что маниакальная настойчивость покидает ее. — Я устала и хочу спать.
Она ждала, что он сдвинется с места, давая ей пройти. Он не шевельнулся, и она подошла на шаг ближе. Она чувствовала, как наливается тяжестью его тело, видела, как подрагивает щека. От страха это или от ярости?
Еще шаг. Теперь можно и ударить. Но что бы ни случилось, больше не будет ни подарков, ни клятвенных обещаний отпустить домой, ни интимных ужинов перед камином. И откровенничанья об утрате возлюбленной. Несмотря на все ее ужимки перед зеркалом, несмотря на все хитрости и уверения, он ее не отпустит. Теперь она знала это точно. Как знал и он. На нее опять повеяло его запахом — застарелым запахом химикатов в смеси с потом, кислое на кислом, словно внутри него уже началось гниение. Где-то у себя на теле он держит ключ от
— Послушайте, — сказала она, с улыбкой поднимая на него глаза и глядя на него, словно в зеркало, — я знаю, как вы скучаете по ней, Андреа. И я очень вам сочувствую. Но... — Слова витали в воздухе, намеренно негромкие, почти ласковые. И пока они раздавались, правая рука ее метнулась из мрака, рука с тяжелым предметом — лошадкой Лили в кисти.
Все должно было выйти лучше, чем вышло. Стелла была права; она, Анна, умела врать и разыграла все она лучше некуда — общение с зеркалом, болтовня, спокойствие, далее ласковый тон. И насилие ее не смущало больше. Нет, она решила ударить его, и ударит, изо всей силы. Вернее, ударила бы, если б первым не ударил ее он. Трудно было ожидать от столь сдержанного человека такой прыти. Он словно знал, что она сделает, знал раньше, чем она сама. Его рука вырвалась из кармана, как неожиданно вспорхнувшая из-под ног птица. Одно движение — больше не потребовалось, удар ловкий, меткий, его кулак, пришедшийся ей в лоб, справа, над глазом.
Отсутствие — Воскресенье, ранним утром
Центральная пьяцца походила на кадр из какого-нибудь фантастического фильма — призрачная, без машин и малейших признаков жизни. Освещенные редкими галогенными фонарями булыжники под ногами словно зыбились, как прибрежная галька на отмели, а вся площадь будто кренилась, бросая вызов законам гравитации. Бибиена после высадки инопланетян. Когда даже тел убитых не осталось.
Кроме ее собственного. Она сидела на скамье под старым величавым каштаном, уставившись в пустоту. Она пыталась сосредоточиться и думать, но не слишком преуспевала в этом. Иллюзия омываемых водой камешков на отмели отвлекала, и ей вспомнился гладкий лед катка, пол квартиры в Фьезоле в их первую ночь. Казалось, это было так давно. А в происшедшем всюду зияли какие-то скрытые провалы, видимость оказывалась обманчивой. Трудно было придерживаться известных ей фактов. Теперь хорошо бы поспать, но разговор по телефону выбил ее из колеи, накачав адреналином, и хоть глаза у нее и закрывались, она знала, что, сомкни она веки, сон все равно не придет, особенно в постели рядом с ним.
Поначалу на воздухе ей стало лучше — ночное небо было таким ясным, а воздух казался таким свежим и благоуханным. Такое новое и неожиданно приятное ощущение для кожи британки — ночное тепло, словно солнце успело напитать собой воздух. Экстремальные температуры порождают экстремальный темперамент. Вот почему американцы такие экспансивные, думала она. Они всю жизнь то сжимаются, как от холода, то распускаются, как под горячим солнцем, в соответствии с крайними цифрами на градуснике. Интересно, так ли реагировала бы немка или норвежка на обольстительные пассы этого прохвоста? Если он и вправду прохвост.
Она брела по улицам, так и сяк вертя тугой клубок фактов, ища конец нити, чтобы начать распутывать клубок в правильном направлении. Где же начало? Начало — это мужчина, промышляющий ограблением женщин, так? Ухаживает, заманивает, а потом е...т, в прямом и переносном смысле, чтобы исчезнуть, получив в результате что? Удовлетворение мелкого тщеславия, похоти, а также сумму, вырученную от продажи чужих ценностей?
Нет, бессмыслица какая-то.,. Чересчур много усилий за слишком малую мзду. Бабушка Софи Вагнер оставила ей старинные ковры, драгоценности? Вряд ли такая приманка стоила того, чтобы почти месяц обхаживать эту Софи в Нью-Йорке, а потом еще на пять дней уединяться с ней в санкт-петербургских отелях. Может, ограбление не имеет к этому никакого отношения, а просто несчастная, брошенная, эмоционально выпотрошенная женщина судорожно ищет причину надругательства над ее чувствами. Но без ограбления вся эта история теряет даже остатки смысла. Цель даже самого отъявленного садиста-жиголо не может заключаться лишь в удовлетворении своего тщеславия и унижении женщины. Тут должны быть замешаны и деньги.