Н 5
Шрифт:
– Это мудро. – покивали Аймара. – Как зовется эта традиция?
– Atas, menti. – Спокойно ответил молодой седой человек.
Дворец князей Черниговских, пусть и выстроенный всего то в прошлом столетии, за что удостоился наименования «Новый», все же зацепил те времена, когда общий дом было принято делить на мужскую и женские части. Времена поменялись, но разделение все еще казалось князю удобным – меньше суеты в родном кабинете. Меньше внимания, эмоций и осуждения по поводу разбитой посуды, перевернутых кресел и густого запаха спиртного,
Князь бережно отложил бутылку с виски, опустошенную на половину, оправил распахнутый ворот рубашки, желая застегнуть – но обнаружил пуговицы вырванными. Оглядел себя, с облегчением не обнаружив мундир залитым и испачканным. И направился на женскую половину – сквозь весь дворец; через длинные коридоры, заставленные портретами предков, от которых старательно прятал взгляд.
Не смотря на выпитое, его не водило из стороны в сторону и не звало на подвиги. Алкоголь прошел через шокированное сознание, как вода. Обожгло живот и отступило, будто не было, оставив ту же пустоту и потерянность. Ему нужен был собеседник; нужен был совет, и он шел туда, где его могли дать.
Тяжелая дверь будуара супруги удостоилась выверенного и деликатного постукивания. Как бы не хватилось рвануть, вышибить, разрушить массив дерева, но помещение всегда плотно связывалось с образом супруги – а на нее он руку поднимать не смел и в мыслях.
– Зайди, супруг мой, – медовой речью с дивным акцентом донеслось из будуара, вызвав смесь любви и вожделения, надежды и привязанности.
Кто-то, в миг горя, шел к духовнику, иные исповедовались близкому другу. Другие приближали к себе психолога или любовниц. Для него его Лита была всем.
В отличие от духовников от друзей, не обязательно говорить только о явном, сжигая себя тайным; в противовес от любовниц и психологов, верность не требовалось проверять – равно как решать, что делать с трупами, сболтнув лишнего.
Его супруга достойна правды, любой, даже самой горестной и проклятой. И она же может подсказать путь – она умная, всегда была умной. Поэтому он ее взял, выделил из шумного и многочисленного семейства князя Сапеги. «Порченная» – говорил отец, пытаясь отвадить его, подсовывая небылицы о ее прошлом. Старый зашоренный дурак, который слишком доверял советникам – благо последний ненадолго пережил первого.
Черниговский поймал себя на том, что стоит в проходе двери, привалившись к створке, и искренне любуется, глядя на супругу, сидящую перед зеркалом. Лита сидела к нему спиной, расчесывая длинные, цвета воронового крыла, волосы – и он видел ее лукавую улыбку, обращенную к нему в отражении. Сколько ей лет? Вечные двадцать шесть – в этом весь ответ. Зрелость, помноженная на природную красоту и властность. Волна обожания прокатилась по телу, обернувшись отчего-то кое-как удержанными слезами.
– Лита, я все потерял. – Не удержал он дрожь в голосе, а слезинка все-таки скатилась на щеку.
– Что случилось? – Замерев с расческой в руках, с тревогой смотрела она на него через зеркало.
– Они убили моего сына. Они убили Олега! Они узнали про Заповедник. – скрываемая до того паника все-таки
– Нину – тоже? – Пожала она губы недовольно.
– Всех, – покаянно опустил князь голову.
– Значит, пришло время взять власть. – Порывисто повернулась супруга к нему и даже не подошла – подплыла, остановившись в гранах миллиметра и заглянув снизу вверх. – Ты достоин быть первым, муж мой. Надо сломать вековую несправедливость. Призови союзников. Надави на должников. Заставь выступить всех, кого ты готовил и выращивал.
– Они убоятся императора, – отчего-то произнес князь Черниговский.
Произнес правду, но не ту, которую она должна была услышать.
– Император будет мертв, – жестко произнесла супруга.
Метнулась к будуару, порывистым жестом выбила фальш-доску из боковины и куда более бережно достала оттуда шкатулку, обернутую темно-алым бархатом.
Двумя руками, словно регалию, поднесла она ее к супругу и ободряющим взглядом призвала открыть.
Мягко щелкнул замок, отворяясь, и под приглушенным светом люстр матово блеснул наполненный синеватой жидкостью стальной шприц.
– С этим ты убьешь его, – шептала Лита. – Это подарок от наших друзей. С этим ты убьешь кого угодно. Потом ты сольешь весь компромат на князей в сеть, чтобы народ вышел на улицы, добьешь сопротивляющихся и войдешь на трон героем. – Уверяла она его, а он млел, глядя в эти глаза, что отражали его влюбленное лицо.
– Лита… – заикнулся князь.
– Т-ш! Я знаю, оно лишит тебя детей, – бережно отложив шкатулку на стол, женщина взяла в ладони его лицо и поцеловала подбородок. – Но сегодня мы сделаем нового! Мы сделаем тебе наследника, – целовала она его лицо.
А князь сходил с ума от вожделения.
– Я немного придержу беременность на тот случай, если кто-то заподозрит тебя, – ворковала Лита. – Когда ребенок появится, он будет здоров, и всякие подозрения умрут. Потом умрут их владельцы.
– Да… – выдохнул князь, чувствуя ее руки под своей рубашкой.
– Мы назовем его Олегом, в честь твоего бастарда, хочешь? – Шептала она.
Князь хотел, теряя рассудок.
Хотел настолько, что не мог заставить себя сказать ей, что император уже знает о Товаре. Что признался он ему в этом сам. Что их война проиграна, потому что он не сможет заставлять идти в бой князей под страхом разоблачения, потому что они уже разоблачены. Они все – все, кого он выращивал, скармливая им ослабленные владения, но связывая страшной тайной наркотика, боятся не князя Черниговского, а огласки – а этого страха больше не существует.
Но он молчал и пил вкус этих губ, сходя с ума по ней так же, как когда-то мальчишкой. Ей уже тогда было «двадцать шесть», и ничего не изменилось.
Сумасшедшее вожделение отпустило его через несколько часов. Потом он лежал в постели, прислушиваясь к ее дыханию. И только под утро, когда рассвет проявил тени в комнате, сел на край постели. Оглянулся на Литу, отметив изящную спину, приоткрытую одеялом. Потянулся к ней рукой, желая провести по нежной коже, но кое-как удержался и силой воли заставил отвернуться.