Мы против вас
Шрифт:
Беньи глубоко затянулся.
– Не знаю. Просто хочу понять: если я не хоккеист, то кто? Вряд ли у меня это получится, если я останусь здесь.
Теему сосредоточенно кивнул:
– Ты потрясающий хоккеист.
– Спасибо, – сказал Беньи.
Теему быстро встал, словно испугался, что беседа сейчас свернет туда, где он не готов оказаться. Бросил конверт Беньи на колени.
– Паук с Плотником вычитали в интернете, что какой-то радужный фонд собирает деньги на… короче… людей, которых в разных странах преследуют и сажают за то, что они…
Он замолчал.
– Как я?
Теему отвел взгляд. Щелчком отбросил окурок и кашлянул.
– В общем… ребята решили, что деньги из фонда «Шкуры» должны пойти на… вот это. И передают их тебе.
Беньи, похоже, был раздавлен.
– Надо, чтобы я передал деньги в этот радужный фонд, потому что я один из них?
Теему уже полез было вниз по лестнице, но задержался и посмотрел Беньи в глаза:
– Нет. Мы хотим, чтобы ты отдал им деньги, потому что ты один из нас.
Рамона расхаживала по «Шкуре», пила обед и единолично руководила строителями посредством самых отборных ругательств. Петер Андерсон шагнул через порог; он выглядел совсем как тот мальчик, которым был когда-то, когда приходил забрать упившегося отца домой.
– Как дело движется? – спросил он, оглядывая результаты ремонта.
– После пожара пахнет лучше, чем до. – Рамона пожала плечами.
Петер слабо улыбнулся. Рамона тоже. Они еще не готовы были рассмеяться, но хотя бы начали двигаться в правильном направлении. Петер вдохнул так глубоко, что зрачки дернулись, и сказал:
– Это тебе. Как члену правления «Бьорнстад-Хоккея».
Рамона молча смотрела на лист бумаги, который Петер положил на барную стойку. Она поняла, что это, и отказывалась взять лист в руки.
– В правлении сидит целая толпа мужиков в пиджаках. Отдай кому-нибудь из них!
Петер замотал головой:
– Я отдаю его тебе. Потому что ты единственный человек в правлении, кому я доверяю.
Рамона погладила его по щеке. Дверь «Шкуры» отворилась, Петер обернулся и увидел на пороге Теему. Оба инстинктивно подняли ладони, словно чтобы показать: никто из них не хочет ссоры.
– Я… могу зайти попозже, – предложил Теему.
– Нет-нет, я уже ухожу! – стал настаивать Петер.
Рамона фыркнула на обоих:
– Ай, да помолчите вы. Садитесь вот, пейте пиво. Я угощаю.
Петер кашлянул:
– Мне бы кофе.
– Мне тоже. – Теему повесил куртку.
Петер поднял чашку, словно бокал. Теему тоже.
– Тоже мне мужики, – недовольно проворчала Рамона.
Петер, глядя в стойку, сказал:
– Не знаю, станет тебе легче или нет, но я думаю, что Видар мог далеко пойти как хоккеист. Может, на самый верх бы поднялся. Он был по-настоящему хороший игрок. – Брат он был еще лучше, – отозвался Теему.
И улыбнулся. Рамона тоже. Петер кашлянул:
– Чудовищная потеря…
Теему покрутил кофейную чашку, рассматривая поднявшиеся в ней мелкие волны.
– Вы с женой потеряли первого ребенка, да?
– Да. Исака. – Петер, тяжело дыша, закрыл глаза.
– Можно это как-то пережить?
– Нет.
–
– Стать бойцом, – прошептал Петер.
Теему чокнулся с ним кофейной чашкой. Петер долго колебался, но все же сказал:
– Я знаю – вы с парнями считаете меня врагом Группировки. Может, вы и правы. Я всегда думал, что насилию не место рядом со спортом. Но я… да… ты знай: я понимаю, что в жизни все непросто. Я знаю, что это и ваш клуб. И сожалею о тех случаях, когда я… заходил слишком далеко.
Ногти Теему печально пощелкивали по фарфору кофейной чашки.
– Политика и хоккей. Сам знаешь, Петер. Нельзя их смешивать.
Петер засопел:
– Не знаю, насколько это тебе теперь важно, но… этот Ричард Тео одурачил меня. Он просто натравливает таких, как мы, друг на друга, чтобы прибрать власть к рукам. Таким, как он, нужен не только хоккейный клуб, они хотят контроль над всем городом…
Теему рассеянно поскреб щетину – человек, которому больше нечего терять.
– Решили нас нагнуть? Пусть попробуют рискнуть.
Петер кивнул. Он все еще не знал, кого боится больше: беспредельщиков с татуировкой или беспредельщиков в галстуках. Он поднялся, поблагодарил Рамону за кофе; она так и сидела с бумагой в руках, но читать начала только после того, как он вышел.
Это было заявление об уходе. Отныне Петер больше не спортивный директор «Бьорнстад-Хоккея». Он вообще там больше не работает.
Рамона подтолкнула заявление через барную стойку. Теему прочитал. Допил кофе и сказал:
– Петер – задница. Но он спас клубу жизнь. Мы этого не забудем.
– Нет на этой земле задницы, которую бы кто-нибудь не любил, – заметила Рамона.
Она подняла стакан, Теему – чашку, и они молча чокнулись. Потом Теему уехал на матч. Вечером они с матерью будут ужинать картофельным салатом и салатом из пасты.
Ричард Тео работал у себя в кабинете. Возле здания администрации развевались флаги, спущенные до половины флагштоков. Возможно, Ричарда это волновало, а возможно, и нет. Возможно, он раскаивался в том, что натворил, а возможно, внушил себе, что в конце-то концов он принесет этому миру больше блага, чем зла. Потому что Ричард Тео был убежден: на политику может повлиять лишь тот, у кого власть. Так что одних только добрых намерений мало: сначала надо победить.
На следующих местных выборах он пообещает вкладывать больше денег в пожарную безопасность памятников архитектуры в центре Бьорнстада, возле бара «Шкура». Еще он пообещает добиться снижения максимальной допустимой скорости на дороге между Бьорнстадом и Хедом, чтобы больше не допустить подобных трагедий. Он станет требовать «закона и порядка», «больше рабочих мест» и «более качественной медицинской помощи». Он прославится как политик, который организовал ледовый детский сад, спас от разорения «Бьорнстад-Хоккей» и сохранил рабочие места на фабрике. Может быть, он даже спасет больницу в Хеде.