Музыка горячей воды
Шрифт:
– Ты ей так и рассказал?
– Так и рассказал.
– А она что?
– Она сказала: «Паук спускается! Он на меня спускается!» «Боже мой»,- закричал я, схватил «Программу бегов», развернул и поймал паука между третьим заездом для новичков-трехлеток на шесть фарлонгов и четвертым заездом с претендентами на пять тысяч долларов для четырехлеток и старше на милю и одну шестнадцатую. «Программу» я отбросил, и мне удалось быстренько поцеловать Лин. Она даже не шелохнулась.
– А что сказала про поцелуй?
– Сказала, что ее отец
– И что ты на это?
– Я ей рассказал, как однажды в баре познакомился с женщиной и привел ее домой. Когда она сняла трусики, на них было столько крови и говна, что у меня даже не встал. А воняло от нее нефтяной скважиной. Она мне помассировала спину с оливковым маслом, а я ей дал пять долларов, полбутылки скисшего портвейна, адрес моего лучшего друга и отправил восвояси.
– Такое правда было?
– Ну. Потом эта Лин спросила, нравится ли мне Т. С. Элиот. Я сказал, что нет. Потом она сказала: «Мне нравится, как вы пишете, Макс, это такое уродство и одержимость, что меня завораживает.
Я была в вас влюблена. Я писала вам письмо за письмом, но вы ни на одно так и не ответили». «Простите, крошка»,- сказал я. А она: «Я сошла с ума. Поехала в Мексику. Обрела веру. Носила черную шаль и пела на улицах в три часа ночи. Никто меня не трогал. У меня в чемодане были все ваши книги, я пила текилу и жгла свечи. А потом познакомилась с матадором и с ним забыла вас. Это длилось несколько недель».
– Этим ребятам много пизды перепадает.
– Да уж,- ответил Макс- В общем, она сказала, что они в конце концов друг от друга устали, а я сказал: «Давайте я стану вашим матадором». А она: «Вы как все прочие. Вам бы только поебаться». «Пососать и поебстись»,- сказал я. И подошел к ней. «Поцелуйте меня»,-говорю. «Макс,- ответила она,- вам бы только в игрушки играть. А я вам – безразлична». «Зато я себе не безразличен»,- ответил я. «Не будь вы таким великим писателем,- сказала она,- с вами бы ни одна женщина даже разговаривать не стала». Я говорю: «Давайте поебемся». А она: «Я хочу, чтоб вы на мне женились». «А я не хочу на вас жениться»,- сказал я. А она взяла сумочку и ушла.
– И на этом все? – спросил я.
– Все,- ответил Макс- Ни единой поебки за четыре года, и теперь вот эту потерял. Гордыня, глупость, как угодно.
– Ты, Макс, хороший писатель, но отнюдь не бабник.
– Считаешь, у хорошего бабника все бы получилось?
– Само собой. Хороший бабник видит, как все ее гамбиты парировать правильной реакцией. А каждая правильная реакция направляет беседу в новое русло, пока баба у бабника не загнана в угол – или, точнее, не лежит
– И как мне научиться?
– Такому не научишься. Это инстинкт. Тут надо понимать, что женщина на самом деле хочет тебе сказать, когда что-то говорит. Этому не научишь.
– А что она мне на самом деле говорила?
– Она тебя хотела, а ты не понимал, как к ней подступиться. Мосты не навел. Ты облажался, Макс.
– Она же читала все мои книги. Она думала, я в чем-то соображаю.
– Она вот теперь сообразила.
– Что?
– Что ты, Макс, тупой осел.
– А я тупой осел?
– Все писатели – тупые ослы. Поэтому они всё и записывают.
– В смысле – «поэтому они всё и записывают»?
– В смысле, они всё записывают, потому что ни шиша ни в чем не соображают.
– Я много чего записываю,- печально сказал Макс.
– Помню, в детстве я читал книжку Хемингуэя. Там один парень все ложился в постель с женщиной и ложился, но у него ничего не получалось, хотя эту женщину он любил, а та любила его. Господи боже мой, думал я, какая великолепная книжка. Столько веков прошло, а про этот аспект никто не написал. Мне казалось, что парень этот – слишком блаженный осел, потому у него и не выходит. А под конец книжки я прочел, что ему в войну просто яйца отстрелили. Вот подстава.
– Думаешь, она вернется? – спросил Макс- Ты бы видел ее фигуру, это лицо, эти глаза.
– Не вернется,- ответил я и встал.
– Но что же мне делать? – спросил Макс.
– Кропай и дальше свои жалкие стишки, рассказики и романчики…
Я оставил его сидеть и спустился по лестнице. Мне больше нечего было ему сказать. На часах 7.45 вечера, а я еще не ужинал. Я сел в машину и поехал к «Макдоналдсу»: взять, что ли, жареных креветок?
Смерть отца 1
Отцовские похороны были как остывший гамбургер. Я сидел напротив похоронного бюро в Альхамбре и пил кофе. Когда все закончится, до ипподрома ехать недолго. Вошел человек с жутким облезающим лицом, в очень круглых очках с очень толстыми стеклами.
– Генри,- сказал он мне, потом сел и тоже заказал кофе.
– Здравствуйте, Берт.
– Мы с твоим отцом очень крепко подружились. Много о тебе разговаривали.
– Я не любил старика,- ответил я.
– А отец тебя очень любил, Генри. Все надеялся, что ты женишься на Рите.- Рита была дочерью Берта.- Она ходит с таким милым парнишкой, но он ее не привлекает. Кажется, ей больше пижоны нравятся. Я не понимаю. Но он ей, должно быть, хоть немного, да нравится,- чуть просиял он,- потому что, когда он приходит, ребенка она прячет в чулане.
– Ладно, Берт, пойдемте.
Мы перешли через дорогу в похоронное бюро. Кто-то вещал, каким хорошим человеком был отец. Мне хотелось изложить им и другую точку зрения. Потом кто-то запел. Мы встали и гуськом пошли мимо гроба. Я шел последним. Может, плюнуть на него, подумал я.