Мужские игры
Шрифт:
– Собираюсь вроде.
– То-то и оно-то. И восемь лет назад собирался. Даже жен впрок придерживаем. И не любим давно, и мучимся, и грызем оттого, а сожительствуем. Потому что с молодости страх в нас под старость одному, без сиделки, остаться. Супруга как клюка - авось пригодится. И под это-то "авось" всю жизнь себя ломаем. Всякое свежее чувство притапливаем. Бляданем втихаря - и на базу, зализываться.
– Не по поводу ли Наташеньки Власовой сии страдания?
Ораторствующего Максима будто по губам ударили.
– Да, Наташка -
– Чего зыркаешь?! Без ваших зырканий тошно. Я ведь задним числом такой умный. Все мы задницей умны. А тогда? Вроде здесь жизнь кончилась. Уезжаешь в другой мир. Что там ждет? Да и у Натальи тоже свой ребенок. Думалось: ну куда? Уеду, забудется...Сначала и вправду забылось. Закрутился. Планы, прожекты. А потом раз и - кольнуло. И еще. Оказывается, проросло. И - такая, скажу тебе, нудянка пошла. Выйду иной раз ночью из Флоридского своего домишки, гляну на небо и - начинаю через звезды с Натальей разговаривать. Крыша пошла. Потому и с женой разбежались. Женщины ведь существа зависимые, - от нашего внимания согреваются. А если не греет, да еще понимает, почему, так какие после этого претензии?.. Как она, кстати? Одна или?..
– Не знаю, Максик. Я ж на другой год после тебя ушел и, считай, все связи оборвал. Слышал, правда, что вроде по-прежнему в институте.
– Чего уж впрочем теперь! Такие-то дела пережил старик Макс. Богатый глупый Макс.
Забелин придвинулся:
– Ты к ней вернулся?
– Еще чего выдумал!
– разудало вскинулся Максим. Хотел урезать что-нибудь язвительное. Но щека непроизвольно дрогнула.
– О чем ты? Целая жизнь прошла. И сын у нее теперь большой. И - вообще. Не нами сказано: не возвращайтесь туда, где было хорошо. Такая фея была. А теперь, должно быть, и морщинки, и постарела. А я, как помнишь, никогда не был любителем антиквара, - скорбная забелинская физиономия ему решительно не понравилась. - Ты Мельгунова хоть поздравил?
– В смысле?
– Да ты чего, в самом деле?!
– Максим вскочил.
– Семь дней назад весь научный мир отмечал семидесятилетие академика Мельгунова. А любимый ученик, стало быть, и прознать про это не удосужился! Сконфузившийся Забелин беспокойно огляделся: "испортит ведь репутацию, скандалюга".
И будто накаркал - из-за деревянной перегородки поднялся полный мужчина с обмазанным сочащимся маслом лицом.
– Нельзя ли потише с вашими интимными откровениями?
– потребовал он, сурово глядя на Максима.
– Тут женщины, между прочим.
– Нельзя, - не садясь и делая издалека знаки официанту, отказал Флоровский.
– Что? Совсем нельзя?
– Совсе-ем!
– отрубил, напрашиваясь на ссору, Флоровский.
Мужчина это понял и - сник. Неловко посмотрел вниз, на своих спутниц, и, оседая, произнес удивительную фразу: - Тогда что уж. Но хоть потише.
– Вежливый, - неприязненно произнес Флоровский. Характер у Макса
– Все вежливые. Аж до подлости. Старому учителю семьдесят. Может, плохо ему - и ни одна зараза из учеников не навестила. Только водку жрать сильны.
В агрессивном раже он незаметно исключил себя из числа "зараз".
– Есть идея?
– Есть.
– Прежним, из былых времен движением Максим сдул насевший на правый глаз локон. За прошедшие годы этот кокетливый локон не исчез и даже не поредел.
– Едем к Мельгунову. На день рождения.
Это был вираж по-Флоровски.
– Так день рождения вроде семь дней назад был.
– Восемь! Восемь дней рождения прошло!
– обличающе скорректировал цифру Флоровский.
– Ну я-то весь из себя в загранице. Но ты же здесь был...
Забелин смолчал - объяснять, что отношения с Мельгуновым прервались после того, как старик выставил его без объяснений из института, не хотелось.
К ним подплыла метрдотель:
– У вас, Алексей Павлович, все в порядке?
– Да вот заграничный человек чуть-чуть перевозбудился. Отвык от ауры нашей.
– Да, пиво у нас замечательное. А вы разве не дождетесь?..
– Увы! Время.
– Обрадованный возможностью увильнуть от суходеловских побасенок, Забелин выдернул из портмоне пластиковую карту банка "Возрождение".
И тотчас сверху, словно туз, бьющий валета, ее припечатала золотая карта западного банка.
– И без возражений, - потребовал Макс.
Выйдя вслед за приятелем на улицу, Забелин услышал наполненный радостью смех.
Смеялся Макс. Он стоял посреди Никитской, упершись в нее расставленными ногами, и с блаженным видом вглядывался в открывающуюся за Манежем кремлевскую стену.
– Слушай!
– крикнул он.
– Как же это можно - восемь лет без этого?
– Ты меня спрашиваешь?
Из переулка, от бардовского ресторанчика "Гнездо глухаря", выпорхнули две девичьи фигурки. Девушки с любопытством скосились на шумящего посреди вечерней Москвы мужика, но, видимо, не найдя его заслуживающим внимания, заскользили к Никитской заставе, втаптывая сапожками хрустящий ледок и весело переговариваясь.
– Чтоб я сдох.
– На лице Флоровского проявилась причудливая смесь удовольствия и обескураженности.
– А прежде был неотразим, - подковырнул Забелин и тут же пожалел.
– На пари?!
– не дожидаясь согласия, Максим поволок приятеля по горячему следу.
– Как хороши!
– едва догнав, направленным в спины шепотом, поделился он.
– Особенно та, что с краю.
Это был самый его забойный ход. В движениях девушек, каждая из которых находилась, естественно, с краю, появилась настороженность. Они перестали перешептываться и внимательно прислушивались. Последняя фраза, оставлявшая место для догадок, вселила в них плохо скрываемую неуверенность, и теперь они ревниво косились друг на друга.