Мужские игры
Шрифт:
Здание Суходел перестроил, но вводить в эксплуатацию не спешил, выторговывая все новые и новые уступки. Тем паче что под шумок открыл внизу магазинчик, с которого имел стабильный неконтролируемый доход. Магазин он издевательски назвал "Амстердам", чем окончательно лишил Кляйверса душевного равновесия. Меж тем правовых способов "развести" ситуацию не существовало. Даже Второв дважды предлагал списать этот кредит к чертовой матери, чтоб не вонял в балансе. Дошло до того, что при очередных переговорах Кляйверс, "заведенный" шкодливым Суходелом, запустил в него через стол теннисным мячом и угодил прямехонько в лицо вице-президенту
– Хороший бросок.
– Забелин потер ушибленную щеку.
– Правду у нас говорят: двое дерутся, третий не лезь. Может, и в самом деле бросить мне это темное дело? Передеритесь меж собой.
– Только не это, Алексей Палыч, - заканючил Суходел.
– Не бросайте меня один на один с буржуем недорезанным. Видите, до чего дошел. Если отвернетесь, "закажет" он меня. Что ни прикажете - на любые убытки пойду. Хотя и так уж, почитай, все отдал.
На этот раз согласно кивнул и угрюмый голландец.
После этого Забелин из третьей стороны конфликта превратился в общепризнанного мирового судью. Раз десять еще мирил он упершегося, брызжущего пеной Кляйверса и радостно, по-еврейски, с вздыманием рук скандальничающего Суходела.
И срослось-таки - каждый получил свое: голландский банк въехал в освободившуюся, перестроенную под него половину, тотчас наглухо заколотив все переходы из другой части здания; Суходел на оставшейся площади в дополнение к магазину быстренько развернул пивной ресторан; "Возрождение" вернуло свои пять миллионов плюс два миллиона - проценты; Забелин... тоже заполучил свое. Очередной выговор - за то, что докучал президенту банка неуместными просьбами о премировании отличившихся сотрудников.
С тех пор Суходел полагал долгом всякий раз лично приветствовать Забелина в собственном ресторане, а при виде сопровождающих неизменно подсаживался и принимался живописать историю своего избавления от коррумпированной гидры мирового империализма.
Рассказ его становился все цветистей. В последний раз, помнится, промелькнуло словечко "киллер". Нового повествования в присутствии насмешника Максима Забелин бы не вынес.
Максим меж тем поднялся для тоста:
– Как же это роскошно, что мы опять вместе. Вот увидел и понял, как я тебя, подлеца, люблю.
– А восемь лет скрывал.
– Что ты про то можешь знать? Может, я чуть не каждый день с тобой разговоры говорил.
– И о чем же?
Макс отставил выпитую рюмку, но подскочивший из ниоткуда официант пронесся над столом чертом, и освеженные рюмки встали в ожидании следующего тоста.
– О жизни, Стар. О гребаной жизни, которая пластует нас, и потому нужно ее время от времени взрывать.
– Например, уехав из страны? Почему ж все-таки тогда сбежал?
– Именно потому, что умею считать варианты. Хоп! Один - ноль. Как говорится, не судите, да не судимы будете. Ведь как все начиналось-то классно - свобода, предпринимательство. Кооперативы, наконец! Казалось бы, вот она, крышка на гроб социалистической продразверстки. Конкуренция сметет директоров-старперов, и такое зацветет! Ан глядь - и тут же эти же директора эти же кооперативы при этих же предприятиях создавать и принялись. Малюхонькая, никем в азарте и не замеченная поправочка к закону - и какой отсос пошел! Целые
– Что ж сюда прикатил, в прокисшее наше пространство?
– А задумываться начал. Для чего я есть на этом свете? Ну, нарубил я там "капусты". И еще, сколь надо, дорублю. Ну, купил семье дом. Счет есть. Баб меняю. Но для чего все?
– А в самом деле - для чего?
– От крутых максовых виражей Забелин за эти годы начал отвыкать.
– Не прикалывайся. Сейчас я есмь весь из себя на полном серьезе. Ведь для чего-то я на этот свет появился. Ну не только для того, чтоб сожрать пару тонн говядины, покрыть фекалиями несколько гектаров и спустить в презерватив столько спермы, что ее хватило бы для осеменения карликового европейского государства.
– Вот тебе и цель - не пользуйся презервативами.
– Презрение на вас. Словом, может, нас Мельгунов безнадежно испортил, а может, пионерская организация, где я за отрядного барабанщика состоял, но скучно до одури на себя одного работать, там деньги множить, когда здесь зарплата по пятьдесят долларов на человека.
– По двадцать не хочешь?
– Есть у меня, короче, такая мыслишка - "покачать" ситуацию на родине. Поднять что-то серьезное, так чтоб жизнь вокруг забурлила. Э, разве вам понять!
– Это нам непросто. А ГКЧП опять не боишься? А то у нас еще в твое отсутствие и покруче случилось. И не факт, что в последний раз.
– Это когда из танков по Верховному Совету потренировались? Отбоялся. Потому что больший страх познал - душой зажиреть.
– То есть соскучился по высокой духовности?
– Это у вас-то? Погляди вокруг: была, да вся вышла.
– Неудивительно. Флоровские разбежались.
– Забелиных скупили. Хоп! Два - ноль, - Максим зашелся в добро-подначивающем, рассыпчатом своем смехе.
Пикетироваться с Максимом, как и прежде, было занятием бесперспективным.
– Так чем конкретно думаешь заняться? Есть наработки?
– Поглядим, прикинем, где что поднять можно. Должны же быть зоны, которые вы, олигархи, еще не пожгли.
– За олигарха - это тебе отдельный поклон - высоко поднимаешь. А с зонами у нас по-прежнему все в порядке. Одна сплошная рублевая зона. И доллар - что-то вроде зеленого билета на волю... Один или с семейством? В семье-то хоть нормально?
– О, это нормально. В семье как раз полный нормалек. Они теперь натуралы. Дочка - та и вовсе по-русски с акцентом. И что обидно - специально, стервозинка малолетняя. Патриотизмом отца язвит. Так что семья моя бывшая - чистые невозвращенцы.
– Бывшая?
– Нет, с дочкой контакт остался. А с женой - разбежались втихую. У нее теперь собственный бойфренд. Хахель, по-нашему. Много я, Алеха, понял за эти годы. И главное - от чего человек старится.
– Ты сегодня что-то глобальностью наповал лупишь.
– Человек, Алеха, от собственного страха старится. От страха смерти. А у нас еще похлеще - на страхе жизни взращены. Поступка боимся, а потому пригибаем сами себя так, как никакое КГБ не могло. Вот ты, кстати, как со своей? Помнится, развестись грозился?