Муза

Старлинг Айла

И он мне понравился.

Ладно. Он мне очень понравился.

Я сажусь на место рядом с Сал, которая сегодня тоже принарядилась, явно с особым умыслом. Топ с настолько глубоким вырезом, что ее могут отправить в кабинет директора, а помада такого насыщенного красного цвета, что может положить конец карьере. Я смотрю на нее и поднимаю бровь.

— И для кого мы так нарядились?

Она улыбается.

— Оу, ни для кого особенного. Разве девушка не может просто хотеть выглядеть сексуально для себя?

Я

смеюсь и закатываю глаза.

Она нелепо красива. Густые ресницы, оливковая кожа, ноги, которые подошли бы для музыкального клипа. Она точно знает, чем обладает, и не стесняется использовать это в своих интересах. Если бы я любила девушек, у меня под подушкой была бы ее фотография.

Я тоже не плохо выгляжу, просто... по-другому. Мягче. Светло-каштановые локоны, которые вьются при малейшем изменении погоды, глаза, подходящие к волосам, кожа настолько бледная, что обгораю, даже при мысли о солнце. Сал говорит, что я красивая, и я стараюсь ей верить. Иногда мне это почти удается.

Мистер Хейс сидит за своим столом, уставившись на бумагу, которую держит в руке, сжав челюсти. Через несколько секунд он бросает ее в мусорное ведро с такой силой, что по комнате раздается звон металла.

Сал наклоняется ближе.

— Как думаешь, что это было?

— Понятия не имею. Может, кто-то бросил вызов его авторитету, и теперь он планирует его убийство.

Она фыркает.

— У него точно есть боксерская груша. Или дневник с именами жертв.

Затем он встает и обращается к классу.

— Хорошо, — говорит он тихим, уставшим голосом. — Быстрая замена. Задания, которые оставил ваш последний учитель? Они... не очень хороши. Нам все еще нужно пройти обязательную программу по чтению - да, включая «Ромео и Джульетта», но я меняю подход к их изучению.

Он подходит к доске и пишет что-то, чего я не замечаю. Я слишком занята наблюдением за тем, как он держит маркер. Напряжением в его плечах. Тому, как его рубашка прилипает к спине, когда он тянется, чтобы достать до самого верха.

Он слишком собран, слишком профессионален. Это заставляет меня задуматься, не пытается ли он притворяться так же усердно, как и я.

— А пока, — продолжает он, — посвятите остаток урока письму. О прочитанном. О том, что вы почувствовали. Или, о чем это вам напомнило. Без какой-либо структуры, правильного ответа нет. Если вы не читали, откройте книгу сейчас и начните. Мне все равно, как это будет выглядеть, просто напишите что-нибудь на бумаге.

По классу раздаются стоны.

Я достаю тетрадь и смотрю на чистую страницу, как будто она издевается надо мной. Писать о чувствах - не совсем мое. Однажды я пробовала вести дневник, думала это поможет мне разобраться с беспорядком в голове, но все, что получила, еще большую путаницу. Я могу писать сочинения, отчеты, задания с рубриками и правилами.

Но свои собственные мысли? Нет, спасибо.

Сал уже пишет. Ей на самом деле нравится это занятие, она говорит, что это как терапия на бумаге. Я ей завидую.

Поэтому вместо того, чтобы писать, я рисую.

Моя ручка движется самовольно. Линии и тени обретают форму на странице передо мной. Линия подбородка. Изгиб брови. Я даже не осознаю, что делаю, пока не дохожу до середины.

Он.

Неаккуратный портрет. Форма его рта, тяжесть его взгляда, небольшая морщинка между бровями. Он не идеален, но именно так я его вижу.

Это глупо, я знаю. Но рисование успокаивает меня. Это единственное, что помогает мне дышать, когда тяжесть всего остального оседает в моей груди.

Я каждые несколько секунд поглядываю на него, чтобы правильно передать детали. Не потому, что мне это нужно, я уже запомнила его, а потому, что хочу. Потому что часть меня хочет запечатлеть его в этом образе, пока он не исчез под грузом всех правил и ожиданий.

И тут я чувствую это.

Это изменение в воздухе. Это бесшумное предупреждение на моей коже. Кто-то стоит слишком близко.

Я поднимаю глаза.

Он стоит прямо там.

Мистер Хейс.

Он смотрит на мой блокнот, на мой рисунок, на себя.

Мое сердце замирает в груди, и я чувствую, как кровь приливает к лицу. Я закрываю страницу рукой, как будто это каким-то образом отменит то, что он только что увидел.

Его выражение лица не меняется, но в его глазах есть что-то, чего я не могу понять. Удивление? Напряжение? Может, ничего... может, я это себе придумываю. Он задерживается на секунду дольше, чем нужно, а потом уходит. Оставляя меня в смятении.

Остаток урока я провожу, глядя на угол своего стола, делая вид, что пишу, делая вид, что меня нет. Я больше не поднимаю глаза. Не могу.

Когда звенит звонок, я уже наполовину собралась. Готовая исчезнуть и стереть последний час из памяти.

Но тут его голос прорезает хаос скрежета стульев и шуршания бумаги.

— Перед уходом положите свои работы на мой стол. Я не буду их читать, просто подтвержу участие. Завтра вы их получите обратно.

Я замираю.

Он видел. Он уже видел. Но теперь портрет будет в его руках.

Я могла бы что-нибудь придумать. Набросать несколько беспорядочных строк и притвориться, что работала над текстом все это время, но во мне пробуждается что-то упрямое. Если он собирается увидеть себя моими глазами, то ладно.

Пусть видит.

Он первым перешел черту. Намеренно или нет, но именно он вошел в мою жизнь, а не наоборот.

Сал бросает свою работу на стопку и быстро улыбается мне через плечо.

— Ты в порядке? — спрашивает она одними губами.