Муза и генерал

Синицына Варвара

– Она так понравилась моему мужу! Такая хорошая, веселая!

– Где же они познакомились?

– На похоронах, - на голубом глазу выдала знакомая.

Я поверила влет: где еще дикая старушка может быть хорошей и веселой, как не на поминках? Теперь вы понимаете, зачем ей моя смерть? Парадокс, но народ обожает Музу Пегасовну за жажду жизни, даже на чужих похоронах.

– Борщ хочешь?
– спрашивает она.

Как это по-русски: на завтрак, после какао, борщ. Не дожидаясь ответа, она наливает тарелку до краев.

Я не кочевряжусь, после утраты пристанища я решила есть и мыться впрок, ведь неизвестно, где еще будут мне

стол и душ.

– Чтобы выйти из окружения, мне надо переодеться до неузнаваемости. Да, для бомбистов я очень приметная мишень, - глубокомысленно говорю я, глотая борщ.
– Через три часа улетаю в Москву.

Престарелая Кармен делает широкий жест в сторону гардероба.

– Бери, что хочешь.

На мелкие, скупые жесты она просто не способна. Как не способна предать, даже невзначай, по-бабьи, посредством языка. Муза Пегасовна умеет хранить чужие тайны, здесь она - просто кремень. Если иногда и сплетничает, то исключительно о себе самой и великих мира сего, почивающих на сегодняшний день на погостах. Мы, живущие рядом, со своими игрушечными интрижками мало занимаем ее воображение.

Без всякого опасения быть выданной, я рассказываю ей обо всех прегрешениях генерала, более того, для наглядности, чтобы мои слова не выглядели оговором, включаю кассету. Возможно, сейчас ей будет больно узнать, что человек, с которым она курила сигары, казнокрад, государственный преступник, зато потом не будет рвать волосы. На мне. Возможно, благодарить будет, что я уберегла ее доброе имя.

Сфинкс, имя которому Муза, развалясь на бархатном диване цвета горького шоколада, в окружении диванных подушек с золотыми кистями, слушает кассету не шелохнувшись. Так же, без единого вздоха, с холодным выражением раскосых глаз, листает документы из зеленой папки. Царственной рукой она бросает папку на ковер, к ногам, затем направляется к комоду, где хранится коллекция табака, по пути снимает с рояля пепельницу. Судя по набору жестов, настало время курения.

– Варвара, - говорит Муза Пегасовна, обрезая кончик сигары, - человек, записанный на кассету, - не Тимофей Георгиевич.

– А кто же он? Моя бабушка?
– От волнения я кромсаю сигару сверх нормы.
– Если я сама не только слышала, но и видела генерала в туалете...

– Варвара, ты утверждаешь, что Тимофей Георгиевич при тебе справлял нужду?
– Муза Пегасовна пронзает меня взглядом.

– Нет, конечно. Я слышала его голос из туалета, а видела - у туалета, понимаете?

"У" или около - эти долгие объяснения, способные только запутать вещи очевидные, выводят меня из себя.

– Варвара, послушай меня, у Тимофея Георгиевича голос на полтона ниже.

– А документы тоже не его? И сейф не его? И подпись не его? Угрожающе, как Змей Горыныч, я пускаю клубы дыма в сторону Музы Пегасовны. А 230 тысяч долларов вашему Тимофею Георгиевичу наш трудовой народ выделил в качестве гуманитарной помощи?

– Единственное, в чем я не сомневаюсь, так это в сейфе - он действительно числится за Тимофеем Георгиевичем, - говорит Муза Пегасовна и добавляет: - Единственное, в чем ты не заблуждаешься, так это в том, что генерал - мой. Остальное, как мне подсказывает интуиция - абсурд.

– Что же хваленая интуиция не подсказала вам оставить Тимофея Георгиевича на ночь? Выпустили шалуна из-под ручки, а он - ну гранаты метать в беззащитных девушек.

– В тебя, Варвара, никто ничего не метал.

– Но ведь целились! Дорогая Муза Пегасовна,

гоните свои меха, улетаю, мстительно говорю я и, не выпуская сигару изо рта, лезу в шкаф.
– И если вначале я хотела обойтись халатом, то теперь, раз вы на вражеской стороне, обойдусь шубой.

Презрев бабье лето, коим встретит меня столица, я, движимая желанием отомстить по-крупному, накидываю на плечи шикарную соболью шубу, мечту всех теток гарнизона, и гордо запахиваю ее. У меня никогда не было такой шубы, а у Музы она есть, теперь я понимаю природу ее королевской осанки. От такой роскоши и горбунья выпрямится. В мехах редкой породы, струящихся до пят, я пялюсь на несгибаемую Музу. Но даже покушение на самую дорогую и любимую вещь гардероба не умаляет ее царственного величия.

– Не замерзнете зимой, Муза Пегасовна, голубушка?
– беспокоюсь я.

– Главное, чтобы ты не вспотела.
– Она окидывает меня взглядом и говорит: - Ты знаешь, Варвара, эта шуба тебе к лицу.

Я понимаю, что Муза Пегасовна отдает мне шубу без боя, как Кутузов Москву, спаленную пожаром. Она встает и, пока я изучаю шубу относительно подпалин, решая: вспотею или замерзну - возвращается из кухни с чашкой кофе.

– Варвара, милая, выпей перед дорогой.
– Слова Музы Пегасовны звучат угрожающе, особенно пугает "милая".

Я принимаю чашку из ее рук и медленно по причине абсолютной сытости, преследуя единственную цель - наесться впрок, тяну в себя глоток за глотком.

– Меня ждет Климочкин, полдень я встречу на Красной площади.

Муза Пегасовна в знак согласия кивает.

– Ты пей, пей.

– Какой-то кофе у вас странный, где вы нашли такую гадость?
– говорю я, выливая в себя последние капли. Я не узнаю собственный голос: как на заезженной пластинке, он подвывает на оборотах.

– А что ты хочешь от нищей старухи, у которой даже шубы нет?
– из туманного далека, смеша меня своим раздвоением, произносит то ли лев с Музиным лицом, то ли Муза с лицом льва.

Дальше - темнота. С невыразимым наслаждением я погружаюсь в ее ласковые волны.

ЧЕРНАЯ КОРОЛЕВА

Все подводники вернулись из похода. Они стучали в двери своих квартир, звонили в двери своих квартир, своими ключами открывали двери своих квартир. И жены бросались им на шею.

И только Борис не позвонил, не постучал, не открыл. И никто не бросился ему на шею. Он не вернулся из похода.

И как-то сразу Люся поняла, что нет больше Бориса, как нет и надежды на возвращение. За что Бог лишил ее даже надежды? Люся сидела в своей квартире, куда больше никогда не войдет Борис. Она не была одна, вокруг толклись люди, но ей казалось, что, подобно отколовшемуся куску льдины, ее относит все дальше в открытый океан, в мутные воды, в которых сгинул Борис навсегда.

Люся повторила это слово:

– Сгинул.

Кто-то принес, будто она просила, стакан воды. Люся смотрела на воду за стеклом и чувствовала, как погружается в ее толщу, как смыкаются волны над головой. Мир, лишенный голосов и запахов, мир без чувств воронкой затягивал ее. Она поднялась со стула, и все замолчали, словно вглядывались в ее горе, примеряли его на себя, и ей стало противно от их любопытства. Она хотела закрыть глаза - ведь все это дурной сон, - а затем вынырнуть и вновь оказаться с ними. С красавицей Наталией, сумасбродной Бибигоншей, подозрительной Титовой, запасливой Скомороховой. Но льдина горя, с которой невозможно убежать, уносила ее.