Муза и генерал

Синицына Варвара

Судя по тому, что бабахнуло на моей территории, генерал уже обнаружил опустошенный сейф. Надо срочно вывозить себя из-под обстрела! Уговор с Климочкиным о вылете звучит теперь, при внезапно возникших обстоятельствах, гениальным предвидением. Кто-то, схватив меня, выворачивающую голову на обугленный проем окна, за шиворот, выволок из толпы и долго в таком неудобном положении тащил по улице, пока дом не скрылся из поля зрения.

– Доигралась, Варвара?
– проворчал бывший муж, когда мы отъехали на приличное

расстояние от пожарища.
– В какое дерьмо ты опять влипла?

– Не знаю, Сеня. Экскременты в наличии, а чьи они, покажут анализы, - с веселой наглостью сказала я.

Когда мне страшно, я всегда наглею, такая порода. Сеня знает об этом.

– Не хнычь, придет к тебе личный киллер, ты, главное, копай, - съязвил Сеня.
– Ладно, не трусь, я тебя спрячу.

Я положила руку на руль.

– Я сама себя спрячу. Сеня, может быть, я уеду, ненадолго. Василий... ты присмотри...

Удивительно, Сеня научился различать мои интонации, он научился быть достойным.

– Конечно, Варя. Ты всегда можешь рассчитывать на меня. Не волнуйся за Василия, я же отец.

– Да, ты отец, - говорю я искренне, без иронии.
– Спасибо тебе.

Вот сходятся мужчина и женщина, и они никто друг другу, потом рожают ребенка, потом расходятся - и решают, что они снова чужие. Но не чужие они, а родственники и никогда больше не будут чужими, из-за ребенка. Даже если они поставят двести штампов о разводе, забудут имена и разъедутся по разным полюсам: он - на Южный, она - на Северный или наоборот. Это я о себе и Сене.

Он подвез меня к дому Музы Пегасовны. Мы помолчали на дорожку. Чтобы не тратить попусту время, которого и так в обрез, - до самолета, направлявшегося в Москву, оставалось чуть меньше четырех часов, - я пишу по памяти на клочке бумаги несколько координат с дискеты, стараясь не забыть буквы, сопровождающие градусы и минуты: Ш, Д, СД, ЗД.

– Чьи это шапка-добро?
– вглядываясь в написанное, спрашивает Сеня.

– Шапка-добро! Какая шапка?
– кричу я.

Его слова как землетрясение, так ясно я вижу перед глазами обугленного штурмана Мишу, слышу его надрывный стон: "Шапка-добро, шапка-добро".

– Ну, ты же сама написала. Смотри, - обняв меня за плечи, надеюсь, только для того, чтобы было сподручней объяснять, говорит Сеня.
– Ты написала координаты квадрата, каждая точка - его вершина, Ш - широта, Д долгота, СД - северная долгота, ЗД - западная долгота. Все вместе на языке моряков: шапка-добро.

– И для чего нужна эта шапка?

– В море, Варенька, нет дорог и указателей, а вот передаст командный пункт на борт "шапку-добро", и пойдет лодка в заданный район или по заданным координатам, найдет цель, которую потом поразит торпедой.

– Какой торпедой?

– Учебной или боевой, в зависимости от

политической обстановки.
– Голос Сени, клонившегося все ближе ко мне, затух на последних словах, превратился в интимный шепот.
– Варька, ты помнишь, как ждала меня из похода?

– Покойники не помнят, - как из могилы прошептала я.

– Какие покойники?
– не понял Сеня. Он всегда игнорировал разговоры о смерти, но я знаю точно, старуха с косой не такая зазнайка, она приветит каждого.

– Мертвые и холодные, - сказала я.

Сеня обиженно отпрянул: он для меня все, а я - ни в какую. Смешно так надул губы, как даже Василий в младенчестве не надувал. И все-таки до чего они похожи, только за одно это я готова мириться с Сеней. За то, что он похож на моего сына. Моя рука легла на его плечо.

– Сеня, ты же не некрофил, зачем тебе покойник?

– А кто покойник?
– забеспокоился он.

– Я.

Действительно, живые не должны так много знать. Я вышла из машины в темноту, утратившую кромешность, на сонном небе лениво занималась заря.

– Надо же, как живая, как живая, - всплеснув руками, произнесла Муза Пегасовна, пустив меня на порог.

Впрочем, я и не ожидала от нее слез по поводу трагического конца моей квартирки. Но ведь в ней могла быть я!

– Сочувствовать может каждый, - говорит Муза Пегасовна, - и только редкие индивидуумы умеют радоваться. Заметь, Варвара, не только за себя, но и за другого.

После этого Муза Пегасовна обычно цитирует Доризо, аккомпанируя себе же на рояле маршем юных пионеров:

– Говорят, что друзья познаются в беде, но порой, только в счастье ты друга узнаешь.

Уникальность Музы Пегасовны очевидна, и если она не сочувствует моему бездомному состоянию, то лишь потому, что радуется, что я еще дышу и бегаю.

– Варвара, не все ли равно, где нагонит тебя смерть? Одна моя соседка каждое утро мерила давление - и что же? Умерла от гипертонического криза, успокаивает меня за чашкой горячего какао Муза Пегасовна.

– Рановато как-то, мне бы еще жить да жить.

– С точки зрения Монтеня - он берет за основу бабочку-однодневку, - не так важно, когда она сложит крылышки: в полдень или на исходе дня, философствует Муза Пегасовна.

– Хотелось бы после ужина, - сопротивляюсь я ее желанию порадоваться на моих поминках.

Я даже предвижу, как это будет. Торжественная Муза Пегасовна сядет за рояль, ведь она не может жить без музыки, и возвышенно запоет: "Старец Харон над темной той рекою ласково так помахивал мне рукою" - после чего хор провожающих меня туда, откуда не возвращаются, подхватит: "Жизнь все равно прекрасна!"

Из непридуманного: одна моя знакомая, узнав, что я дружу с Музой Пегасовной, пришла в восторг: