Муза и генерал
Шрифт:
В левом углу рапорта, по косой, генеральская резолюция: разрешаю. Как гадко! А я самонадеянно считала себя большим знатоком человеческого материала, особенно его мужской части. Еще сегодня я была уверена в своих сверхспособностях, основанных на набитых шишках: мне достаточно одного взгляда, одной фразы, чтобы понять, чего стоит мужчина. И стоит ли вообще. Оказывается, набитые шишки - не иммунитет от обмана. Как там говорит Муза Пегасовна? "Оптимизм - плохое качество, при нем теряешь бдительность".
Раненой птицей я сползла с подоконника. Как стыдно! Из-за какого-то низкого типа, из-за вульгарной похоти забыла ребенка,
Тихий свист заставил подойти к окну. Я высунулась из-за шторы: забытый Климочкин призывно махал руками. Пора лезть обратно в форточку.
Спрыгнула с верхотуры прямо ему в руки.
– Ты что так долго?
Он тревожно вглядывался в мое лицо. Как хорошо, что в темноте, да и лицом к лицу лица не разглядеть.
– Да сейф еле открыла, - сказала я.
– А в столе смотрела?
– спросил он и протянул мои туфли.
Только тут я вспомнила, что стою босиком. Если б не хозяйственный Климочкин, бережно сохранивший мою обувь, а главное - напомнивший о ней, шлепала бы я дальше босоногой, не чувствуя сырой земли под собой. Он подставил мне свою руку, но я не хочу никакой помощи: ни от него, ни от его друзей. И вообще, я жалею, что позволила Климочкину знать так много. Если я не верю Лелику, как я могу верить его другу?
– А зачем мне стол?
– Не выпрыгни я из окна с зеленой папкой, то и про сейф промолчала, сказала бы, что ключ не подошел.
– Ну мало ли, там ведь тоже важные бумаги лежат.
– В его голосе мне послышалось смущение.
Конечно, я не та, что прежде, и это смутило его.
– А для чего тогда сейф?
– Не могу же я признаться Климочкину, что именно в столе обнаружила самый важный документ.
Через кусты, минуя фасад штаба, где под фонарем стоит дежурный, мы выбрались к машине.
Не знаю, зачем я поехала с ним в гараж, зачем не рассталась там же, на дороге. Наверное, все еще надеялась, что Климочкин скажет что-то, ведь он его друг, и все прояснится. Я готова верить, я хочу верить, что Лелик не просто так со мной, что рапорт - обман зрения, и только. Но Климочкин говорит не о том, ни одного слова, способного возродить меня.
– Куда ты теперь с этими документами?
– спрашивает он.
Лучше бы рассказал, когда Власов определил Ирочку Сенькину своей невестой. И чем это Сенькина лучше меня? У нее вообще глаза тупые. Наверное, когда определялся, темно было - не разглядел. Конечно, у Сенькиной формы! Дура, говорила тебе: жри меньше. Боже, при чем тут "жри"! Это он обманывал меня, и Сенькину, между прочим, тоже. Это его собственные проблемы, а не проблемы моего целюллита и Ирочкиных мозгов. Это я любила его, это я люблю его. Любовь - не рынок. Я вам три копейки, вы мне - пучок редиски. Можно отдать все, вывернуть наизнанку всю душу, до мелочи, до полной нищеты - и ничего взамен. Он не обязан любить меня, он волен не любить меня, но врать-то зачем?
Слезы подкатили к горлу, ручьями скорби потекли по щекам. Враз умолкший Климочкин протянул мне сигарету. Я не прятала лицо, я смотрела в окно и следила за холодной каплей, катившейся по моей шее.
– Варя, - Климочкин взял меня за руку, - ты из-за Алексея? Не переживай, там ничего страшного, через неделю он будет дома.
– Власов хороший друг?
– спросила я.
– Да ты знаешь, какой
– пафосно размахивая руками, закричал Климочкин.
Как же не понять - поняла. Жаль, что только сейчас. Смешно, но ведь Климочкин не врет. Я охотно верю, я на все сто уверена, что Лелик настоящий друг и никогда, ни под каким соусом не предаст друга. Но ведь женщина не может быть другом. А если может, то она - не женщина. В кодексе чести даже настоящих мужчин измена - в отличие от предательства - не возбраняется. Женщин не предают, нам просто изменяют. Тошнит от их снисходительности.
Тоже новость: гараж Климочкина изнутри выглядел этакой "нью-Третьяковкой". Оказывается, весельчак Климочкин недурно пишет картины, ими заставлено все помещение. Но мне сейчас не до художеств.
– Тут можно умыться?
Он поливает мне на руки из ведра с тупой тщательностью. Желая только одного - смыть с себя всю грязь, я мылю ладони. Климочкин кивает на кучу тряпья в углу.
– Вытри чем-нибудь руки.
Пока он выносит на двор грязную воду, я копаюсь в ветоши, здесь же и синие джинсы. По-моему, в них Климочкин был при нашей первой встрече. Теперь понятно, почему он переоделся: в районе колена зияет большая рваная дыра.
Жора тактично отказался идти со мной по адресу, указанному в рапорте Лелика. Мне не приходится взламывать дверь, я открываю ее ключом, подаренным щедрой рукой Лелика. А вдруг в его квартиру въехала уже прописанная Сенькина? То-то повеселимся: повыдергаем космы, от души помутузим друг дружку. Лежит Ирочка на диванчике и не предполагает, что это ее смерть ключик в замке поворачивает. О диванчике думать почему-то особенно больно.
Меня встречает бездыханная квартира, диванчик пуст, но, судя по рапорту, ненадолго. Если б я могла ориентироваться в темноте, я бы не щелкала выключателем лампы, я бы закрыла глаза, чтобы не видеть стол, на котором люблю сидеть верхом и курить, а он слушает. Его чашку, из которой он пьет по утрам кофе. Его рубашку, брошенную на спинку стула. Я прижимаюсь к ней лицом, от его запаха в моей груди вспыхивают раскаленные угли. Я опускаюсь на пол и взахлеб реву в рубаху, пропитанную его потом. Я должна его ненавидеть, и я ненавижу его, но вместе с тем еще сильнее, как никогда прежде, люблю.
Я презираю себя за полное отсутствие гордости и в таком униженном состоянии ползу под диван. Уже при первом броске, когда под диван влезла только половина меня, я понимаю: это то, что мне надо. Именно здесь, в этом тесном, пыльном, лишенном света месте я способна найти покой. Я готова лежать здесь вечно, лежать, опустив голову на ладонь, лежать без мыслей и воспоминаний.
Здесь, под диваном, я забуду всех, все - забудут меня. Пройдут годы, старуха Сенькина случайно заглянет под диван и найдет молодую красивую мумию, завернутую словно в кокон в пыль десятилетий. Узнает ли Лелик в этом ссохшемся тельце меня? Или время как ластик сотрет из его памяти мое имя, мое лицо? И он постоит возле того, что останется после меня, боясь прикоснуться, и, может быть, еще минут десять помучает свой склероз - мол, где-то, когда-то он видел эти смуглые руки, тонкие щиколотки и, кажется, даже целовал. Мол, звали ее как-то нелепо - то ли Мака, то ли Бака. Вообще она вся была нелепой, надо же, залезла под диван и забыла вылезти. Очень, очень похоже на нее.