Мургаш
Шрифт:
— Не было…
— А как твоя мать на это посмотрела?
— Мама была всегда против него…
— А о политике что он тебе говорил?
— Да что я в ней понимаю, в этой вашей политике…
— Ну и как же, ты до сих пор его любишь?
— Люблю? Да если б он появился, я бы ему глаза выцарапала. Он же бросил меня с ребенком, ведь два года от него ни слуху ни духу. Мне перед людьми стыдно. Они спрашивают, где мой муж, а я вру, говорю: в Германии. Я даже на глаза дедушке Петру не смею
— Кто это такой, дедушка Петр?
— Полковник Дырвингов.
— Дырвингов?
Петр Дырвингов, мамин дядя, был известный военачальник, он пользовался огромной популярностью среди бывших македонско-одринских ополченцев. Его имя было известно в стране.
Допрашивавшие меня переглянулись и вышли. Через некоторое время они вернулись.
— Сейчас мы тебя поместим в комнату, там переночуешь, а завтра видно будет.
Меня повели по двору. И вдруг я услышала:
— Мама, мама!
Я обернулась. Протянув ручонки, ко мне шла Аксиния. Сердце мое оборвалось. Значит, и их с мамой взяли. Я бросилась к дочке, и в этот миг услышала из окна голос начальника полиции:
— Зачем ее пустили во двор? Я же говорил, чтоб не показывать ей ребенка. Верните ее назад!
Одним прыжком старший полицейский настиг меня, оторвал от дочки. Я упала на землю. Аксиния расплакалась. На помощь Бозаджийскому пришел агент, и они потащили меня куда-то. Я стала сопротивляться, царапаться и кричать:
— Отдайте мне дочь!
Несколько сильных ударов по лицу и спине, заломленная назад рука — и меня втолкнули в коридор.
Бозаджийский вытащил зеркальце и посмотрел в него. Неожиданно он повернулся ко мне, и страшный удар повалил меня на землю.
— Собака, чуть глаза совсем не выцарапала!
Он начал меня пинать ногами, затем надел наручники, поднял и повел. Открыв дверь камеры, схватил меня за волосы и с силой втолкнул туда.
Я сжалась в комок и заплакала — от боли, от страха за ребенка. Всю ночь я не могла сомкнуть глаз. Из коридора проникал какой-то тяжелый сладковатый запах, из соседних камер доносились крики.
Поздно ночью в коридоре сменили часового. Через несколько минут я услышала, как он крикнул:
— Петро, вынеси отсюда этот труп. И дай два ведра воды. Все сапоги у меня в крови.
Вскоре я услышала, как по коридору что-то поволокли, затем заплескалась вода, и в мою камеру потекла красная струя. Я прижалась к стене.
Под потолком мерцала маленькая бледная электрическая лампочка, и ее желтый свет едва достигал углов камеры.
Дверь неожиданно с шумом открылась. На пороге стоял полицейский в белом полушубке, с помутневшими пьяными глазами и отвисшей нижней губой.
— Так это ты, красотка, хотела выколоть глаза нашему начальнику?
Полицейский подошел
— Спокойно, спокойно, — заикаясь, заговорил он. — Беги не беги, все равно моя будешь. Или ты опять царапаться хочешь? Я тебе сейчас поцарапаюсь!
Он бросился на меня и схватил за плечи. Я сопротивлялась, а наручники все сильнее впивались в руки. Я опять закричала изо всех сил и последним напряжением вырвалась из его лап.
В это время кто-то ногой толкнул дверь. На пороге стоял часовой с винтовкой в руке.
— Ты что здесь делаешь? Ну-ка, выходи!
Команда, казалось, отрезвила пьяного полицейского. Он взглянул на часового, выругался.
— Выходи! — Приклад угрожающе поднялся вверх.
— Ну смотри, Бозаджийский тебе покажет…
Насильник вышел из камеры, а часовой, прикрывая дверь, сказал мне:
— Не бойся. Я тут буду дежурить до утра. Он повернул ключ в замке и вынул его.
Утром меня привели к начальнику околийской полиции. Перед ним лежала тоненькая папка, на которой он написал: «Елена Добрева Маринова».
Начался допрос, но на этот раз речь шла не обо мне и Добри, а о полковнике Дырвингове. Я все время называла его «дедушка Петр».
— Ладно. Сегодня у нас третий день пасхи, так пусть все кончится по-хорошему. Я тебя отпущу, но при одном условии. Ты сегодня же соберешь свои пожитки и оставишь мою околию. Иди куда хочешь, но чтобы тебя здесь не было, — заявил начальник.
Я не верила своим ушам. Неужели и в самом деле меня отпускают?..
Быстрее, быстрее домой, а потом… Куда мы пойдем из Осоиц? Удастся ли нам связаться с Добри?
Неожиданно позади нас раздался стук кованых сапог. Шаги быстро приближались, догоняли. Неужели это начальник распорядился вернуть нас?
— Госпожа, госпожа…
Я обернулась. Полицейский. Ну конечно, начальник просто поиграл с нами. Сейчас нас вернут назад. Полицейский подошел, тяжело дыша:
— Госпожа, вот ваша косынка…
Это был тот самый полицейский, который заступился за меня ночью.
— Спасибо, брат…
Увидев, что мы возвращаемся, тетя Елизавета перекрестилась от изумления.
— Тетя Елизавета, скорей иди к деду Коле, пусть запрягает телегу. Сегодня же вечером мы должны уехать в Софию. Я только схожу к кмету за открепительным талоном. Если придет Добри, скажи ему, что мы уехали во Врабево…
Я оставила маму собирать вещи, а сама пошла в общинную управу. Кмет раскрыл рот от удивления:
— Стало быть, освободили вас?
Нужно было доиграть игру до конца:
— Да, господин кмет. В полиции служат неглупые люди. Они знают, кого задерживать, кого освобождать…