Мурена
Шрифт:
То, что герцог смотрит на него с мучительным любопытством, как подглядывающий за девками в купальне юнец, он просек сразу. Расставил ноги, нагибаясь за гетрами, медленно натянул их под проклятья оскорбленной Весты, сунул ступни в домашние войлочные туфли. Герцог смотрел, и ноздри у него подрагивали. Мурену это поразило — запах похоти он чуял от Лойда и тогда, когда его пороли на конюшне. Чуял и забавлялся, хотя потом пришлось отдирать от кожи присохшие куски ткани, пропитавшиеся кровью. А тут было иное… Тоже тяжелое, зовущее, но совсем не представляющее опасности.
— Он оделся? — снова запищала высоким
— Пока еще нет.
— Я попрошу отца Брундо пристроить его в храм! Он же сумасшедший, этот шут! Моется каждый божий день, он так себя убьет! Смывает всю божью благодать и кожный жир!
Мурена, не отрывая взгляда от Лойда, провел ногтями по бедру с внутренней стороны, затем вверх по животу, груди, шее, наклонил голову и, отжимая волосы, подмигнул. И герцог его вновь удивил — вместо того, чтобы нахмуриться, моргнул пару раз и отвернулся.
— Тот блаженный знает
Сказок целый ворох.
И Лойду прочитает,
Коль нахлынет морок.
Медовы его речи,
Малиновы уста.
Коль жаждет герцог встречи
Открыты ворота,
— протянул он, завязывая шнурки на штанах и сгребая оставшуюся одежду — быстрее, чем хотел бы, потому что Веста уже голосила:
— Не смей даже думать о моем муже! Иначе я прикажу тебя пытать на дыбе! Подпалить пятки огнем! Выжечь глаза прутьями!
Лойд стоял, морщась, и Мурене почудилось, что Веста его раздражает. Но с чего бы? Одного поля ведь, как говорится.
Мурена, поднимаясь к себе ощутил, что за день устал — к Весте заявились тетушки с многочисленным потомством, и ему пришлось развлекать их за обедом, а потом, когда все перебрались в большой зал и взялись за шитье, он еще и бренчал на арфе — потому что Веста считала, что только этот благородный инструмент должен услаждать тонкий девичий слух. Слава Нанайе, арфа была рычажная, а не педальная, обращаться с ней оказалось проще и звучала она мягче. Но дерганье струн Мурену вгоняло в тоску, поэтому помимо треньканья он мурлыкал под нос матерные четверостишья, которые могла разобрать только сидящая ближе всех к нему несовершеннолетняя кузина Весты. Он не был уверен точно, слышит ли, потому сочинил:
— У девицы белокурой,
Страсть как сиськи хороши.
Коль не будет девка дурой,
То натянем от души.
Кузина преувеличенно внимательно смотрела в вышитые кляксы цветов, но кончики ее ушей заалели. На этом она Мурене наскучила, и он выдал еще про ее родительницу:
— А у девки белокурой
Мамка пышнозадая.
Коли будет девка дурой —
И грудей не надо нам.
Провел по струнам, извлекая из них самую щемящую мелодию, и маменька девицы поинтересовалась у Весты:
— Так это тот шут, любимец Его Величества?
— Он, — хмуро отозвалась Веста. — Сейчас он смирный, но бывает крайне досаждающим. Ужасное создание!
Мурена сделал свое самое воодушевленное лицо, вытягивая ногу в облегающих штанах — свои конечности он считал главным достоинством, потому демонстрировал их всем желающим. Маменька девицы ощупала его липким голодным взглядом и поджала пухлые губы. Он считал, что про него она забыла, — леди Роза, так ее звали, — но, ступая на площадку перед своей комнатой, осознал, что переборщил с сочинительством. Перед дверью, обмахиваясь
Чтобы избежать более близкого знакомства с ней, он отправился спать на конюшню. Кори, скорее всего, сама бродила под крышей, распугивая мышей, а еда у нее имелась, ведь он утром оставлял ей нарубленные кухаркой овощи.
В этом неизвестнокаком мире настоящей, темной темноты не было — две Луны, одна большая, размером с привычную, земную, и вторая, в несколько раз меньше, светили так ярко, что видно было все, как в полнолуние. Возможно, когда они обе шли на убыль, становилось темнее, но Леон в тот вечер, сидя на каменной скамье у фонтана, видел плохо приклеенную к щеке Весты мушку как в свете фонаря. И чувствовал исходящий от нее аромат духов в вперемешку с запахом взопревшего тела. Служанки, встреченные им в доме, пахли не в пример ей — застиранным хлопком и чистотой, видимо, мылись вечером в лоханях, иначе было нельзя, поскольку выполняли они и самую черную работу.
Леон им тоже повысил жалованье — ненамного, но чувствительно, и теперь в доме он находился на особом счету. У Леона, каждый месяц перечислявшего деньги в приют для животных, это получилось просто — немного простимулировать прислугу деньгами. И далось легко. А вот объяснить главнокомандующему армией, что военная обязанность сроком в тридцать лет — полная лажа, удалось с трудом.
— Ну вот что они могут? — возмутился Леон, наблюдая за тем, как из сколоченных криво казарм выбираются солдаты — заросшие бородами, на ходу засовывающие ноги в грязных тряпках в сапоги — и выстраиваются в шеренги. — Это получается, что раз призывают всех в двадцать лет, то многим почти под пятьдесят? Это везде такое?
— В Мирамисе призывают с семнадцати, — подал голос Вилли, поправляя берет. — И служат там десять лет.
— Ну куда ни шло, — сказал Леон. — С этим надо что-то делать. Жду вас завтра до полудня у себя во… У себя, в общем.
Главнокомандующий, шевельнув усами, щелкнул каблуками, зазвенев шпорами, и отдал честь. Вилли, который, судя по его поплывшему, как у похотливого кота, взгляду, тоже бы отдал честь самым молоденьким из солдат, наконец оторвался от рассматривания и записал в обшитый бархатом блокнотик самопишущей ручкой время встречи.
С главнокомандующим, который явился на следующий день, решено было вводить реформы постепенно, в течение многих месяцев, а то и лет — сначала сократить срок службы вдвое, отправив на военную пенсию с выплатой компенсации «возрастных» солдат, а самым возрастным, как и было обещано, пожаловать земли на окраине. Леон, поднатаскавшийся в конторе брата, смог убедить собравшийся совет в том, что эти реформы необходимы. Новый казначей поддерживал все его начинания — Леон уже «выписал», как тут говорили, из столицы модисток для нового ателье, которое запрещал Вилли открывать отец, слишком несерьезным считая это занятие для титулованного отпрыска. И если с герцогом еще могли поспорить, то с Вилли, хоть и казался он легкомысленной курочкой, спорить было опасно. Кто их знает, этих господ… Потому члены совета покивали головами, побубнили и согласились. А Леон занялся собой и своими делами.