Мурена

Багрянцева Влада

Как-то брат ему сказал:

— Ты всегда будешь жирдяем, Лео. Это твой образ жизни. Даже если тебя записать в программу, которая помогает таким неудачникам, как ты, и тебе с пуза срежут куски жира, ты все равно станешь жирдяем через полгода. Потому что так и будешь жрать пиццу на диване. Вот люди выигрывают в лотерею, да. И что они делают? Открывают свой бизнес? Покупают акции? Работают с активами? Нет, Лео. Они эти деньги проебывают. Потому что если нет экономического мышления, то оно и не появится. Кто-то сможет продать скрепку на аукционе, а кто-то… Как ты, короче.

После этого Леон начал

вникать не только в то, что делает брат, но и как он это делает. И кое-чему научился, только применить знания на практике не мог, до недавнего момента. И когда он оказался тут, то понял — его пересохранили, и в этот раз облажаться нельзя, или этот раз станет коротким и последним.

Леон, поднимаясь с утра, теперь отжимался от пола, много ходил, изучая окрестности, старался есть нормированно, но потом на это плюнул, еда ведь была нормальной. Никаких бургеров, колы и пончиков тут не было, как и дрожжевого теста. Хотя бы за это можно было не переживать.

Однако переживать стоило за другое — через три дня его должны были женить, и неотвратимость этого угнетала. Мало того, что Веста липла к нему, как муравей к сахарнице, — сахара, к слову, тут не имелось тоже — так еще и ее родственники заполонили весь дом. Грозил нагрянуть и Король, а Леон совсем не знал, как обращаются с Королями.

— Помнишь, как мы с тобой любили друг друга тогда? — с томным придыханием сказала Веста, укладывая голову ему на плечо. — Ты был ненасытен, как бык…

И переместила руку на его колено.

Леон, зажмурившись, приказал себе терпеть, только вот с закрытыми глазами совершенно ясно представилась увиденная несколькими минутами ранее картина, в которой ноги Мурены играли не последнюю роль. Леон такие раньше только мечтал потрогать, и даже то, что все тело шута покрывали следы от ожогов и белесые, а кое-где и свежие, розоватые шрамы, его не оттолкнуло. Наоборот, вызвало желание изучить их на ощупь. Он уже привык к его странной, пугающей временами внешности, и не замечал отличий от других людей, только улыбка все еще вызывала тревогу. Когда Мурена медленно растягивал губы до самых почти ушей, глаза у него становились узкие, опасные, и сам оскал наводил первобытный ужас — Леон испытывал нечто подобное, рассматривая скелеты доисторических тварей в музее. Вроде той же Титанобоа.

— Ты стал такой странный, — продолжала Веста. — Но, скажу не тая, таким ты мне даже больше нравишься. Раньше ты был как бревно, бесчувственный и неучтивый, а теперь я верю, что у нас все получится. Я рожу прекрасных деток и детский смех наполнит комнаты. Я хочу перекрасить твой кабинет под детскую, потому что окна выходят в сад, а на первом этаже…

Леона, как закоренелого холостяка и гея, пугали подобные формулировки, потому он вынырнул из своих дум и произнес:

— Как это… мило. Но давай потом об этом, хорошо? Ужасно болит голова.

Веста, шагая к выходу, сказала, что ему нужно меньше переутомляться, и потрепала его за щеку, прощаясь. Леон, решив еще пройтись перед сном, обошел дом, пытаясь сбить разбежавшиеся, как овечья отара, мысли в кучу, но получалось это с трудом. Свадьба, реформы, земля, крестьяне, свадьба, реформы, чертовы бесконечные ноги…

— Дай глянуть! — шаровой молнией треснул вдруг женский голос рядом, и он поднял голову. —

Так, так, так. — Оборванка в выцветшем плаще и запыленных башмаках схватила его за руку, развернула ладонью вверх и ткнула длинным ногтем в середину, бормоча под нос: — Долгая дорога, казенный дом…

— Кто вы? И как вы тут оказались? — спросил Леон, всматриваясь в лицо, занавешенное спутанными прядями.

— Странница я, господин, — произнес голос скороговоркой. — А ты добрый человек в теле злого, ой, нелегка судьба твоя!

Леон обмер. С десяток вопросов завертелся на его языке, но помешала их задать выскочившая во двор служанка с метлой:

— Кто тебя пустил, нищенка? А ну пошла, гоните ее, Ваше Превосходительство!

— Негоже прогонять обездоленных, Нанайя лишит благодати того, кто откажет путнику в куске хлеба, — произнесла незнакомка, скрываясь за спиной Леона, и он сказал:

— Накормите и постелите ей…

— На кухне постелю, — сказала служанка, явно недовольно. — Ушлая какая. Подмазалась уже…

Незнакомка в плаще хмыкнула, и, прежде чем последовать за ней, ткнула ногтем в грудь Леона:

— Смотри-ка! Тут что-то загорается.

Недоуменно посмотрев ей вслед, он подумал, что нужно будет пробраться к ведьме, — он был уверен в этом — когда все уснут. Раз она увидела его суть, значит, может подсказать что-то дельное. Он собирался отправиться к себе, но услышал со стороны конюшни лошадиное довольное фырканье, видать, конюх чистил лошадей. Только вот у конюха не было такого чистого голоса и не пел он на незнакомом языке так тоскливо, что ныло сердце.

6

Ходит лошадь в высокой траве,

Где вьется папоротник синий,

Где оседает на ресницах иней,

Где сосны с горами наравне.

Ходит, сминая лунные тропы

Растеряв подковы из золота.

Там, где ходят степенно у омута

Зеленоглазых бесовок стопы.

Позови ее ночью желтой,

Услышит твой голос сквозь время.

Найдет того, кто схватив за стремя,

Расчешет гриву ладонью тёплой.

Напой ей на ухо, потерянный всадник,

О стране, где куется вечное лето.

И будет морозное сердце согрето,

И приют свой отыщет странник.

Нет покоя в мире под Лунами,

Рвутся души в беззвездное небо.

Рука — в руку, сердце — к сердцу бы,

Пока не стали все мы безумными.

Ходит лошадь в высокой траве,

Ждет родного знакомого зова.

В мире двухлунном одному быть — не ново,

Там, где горы с соснами наравне.

Это была единственная песня про лошадей, которую Мурена помнил. Ее пела мать, сидя у очага и ожидая, когда вернется с вечерней службы у капища отец. Детство он помнил смутно, цветными лоскутами, голоса братьев звенели у него в памяти отчетливо, а вот черты их он разобрать не мог, бесформенные фигуры, и только. Была еще, кажется, старшая сестра, но ее продали проходящему мимо обозу с торговцами. Детей в семье народилось много, и все, слава богам, парни, кроме этой старшей, которая еще и страшненькая — кто ее замуж возьмет? Девочек и так в Некроземлях не жаловали, сила передавалась только по мужской линии — так считали по крайней мере, потому от нее избавились, как только представился случай.