Мученик
Шрифт:
– Видел уже такой? – спросила старуха, заметив мой интерес.
– У моего… знакомого был похожий, – ответил я, не видя смысла врать. – Он тоже был каэритом. Колдуном, или, по крайней мере, так он утверждал.
Эти слова вызвали неожиданный смех, хотя и с оттенком презрения.
– Колдун, – повторила она, качая головой. – И что с ним стало, с этим каэритским знакомым?
– Его убили. Другой каэрит, честно говоря. – Я уставился старухе в глаза, желая увидеть её реакцию. – Человек, проклятый способностью слышать голоса мёртвых. Возможно, вы о нём слышали.
Я надеялся увидеть признаки страха, но вместо этого
– Я слышала о нём. Полагаю, он тоже мёртв?
– Да.
– Ты его убил?
– Хотелось бы. Но это сделала другая знакомая, возвращая мне должок.
Она фыркнула и пробормотала что-то на своём языке – очередная фраза, которую моя память сочла нужным сохранить и получить перевод:
– Вот ведь, долго же тебе пришлось умирать. Но, по крайней мере, подходящий конец – умереть от рук тех, кому ты хотел подражать.
– Всегда было интересно, – решился я, поскольку женщина уже тревожно долго молчала, – что привело к этому проклятию? И как так вышло, что он бродил по землям моего народа в качестве цепаря?
– Цепаря? – спросила она, прищурившись. Я видел, что она поняла значение слова, хотя её голос был окрашен сомнением. – Вот так он провёл свои годы?
– Так. И был в этом ужасно хорош. Из-за… проклятья он отлично подходил на эту роль. Непросто сбежать с цепи, когда тени тех, кого ты обидел, нашёптывают твоему цепарю на ухо.
В её слишком ярких глазах блеснуло смутное, но различимое презрение, которое напомнило мне Сильду в те моменты, когда мой язык спешил впереди моих знаний.
– Ты ребёнок, – пробормотала она, и её голос снова звучал скорее задумчиво, чем пренебрежительно. – Ты заблудился в мире загадок, которые едва понимаешь. Надо бы тебя пожалеть, но я не стану этого делать.
Она хмыкнула и поднялась при помощи палки. Её голова находилась едва ли на дюйм выше моей, но мои чуткие инстинкты чуяли от неё ощутимую угрозу. Если бы она пожелала, то я бы здесь умер. В этом у меня не осталось никаких сомнений.
– Доэнлишь оставила на тебе свою метку, – сказала она, – а я – всего лишь мешок старых усталых костей, и её игры мало меня заботят. Но всё же, её метку нельзя воспринимать не всерьёз. Тебя накормят, а твои раны обработают. Со временем придёт Эйтлишь, и тогда мы будем знать, что с тобой делать.
– Эйтлишь? – спросил я, но моему следователю, видимо, надоел этот разговор. – Что это значит? – крикнул я ей вслед, когда она со стуком побрела к двери.
– Это значит, что моему внуку может и не придётся пачкать свой топор, – сказала она. Её последние слова прозвучали тихо, поскольку она уже вышла из сарая, но я всё равно их расслышал: – Или можешь просто свалить и сдохнуть в снегу, избавив нас от этих проблем.
Как и сказала старуха, еду мне сразу же принесли вместе с вонючим, но эффективным снадобьем для различных ран. А ещё дали какой-то горький напиток, который неплохо облегчал боль. Примерно день спустя хлеб насущный и лечение принесли мне возможность вставать, хоть и с большим напряжением и множеством стонов. По прошествии ещё пары дней я умудрился доковылять до двери своей неохраняемой тюрьмы. Распахнув дверь, я увидел в дюжине шагов покрытый инеем лес, но, глянув осторожно по сторонам, заметил очертания зданий.
Дни шли за днями, нарастала скука, а мои хозяева относились ко мне всё более равнодушно. Регулярно я встречался только с одним каэритом – с хорошо сложенным парнем, который меня спас. Видимо, его роль спасителя так же означала, что ему ещё выпадала сомнительная честь кормить меня, и эту задачу он выполнял каждые три дня, ограничиваясь парой слов, несмотря на все мои попытки завязать беседу.
– Она ведь твоя бабушка? – спросил я однажды, когда он появился в дверях с мешком лука и хлеба. – Старая женщина с палкой, – добавил я, когда он в ответ лишь подозрительно нахмурился. – Вижу по твоему лицу. Тот же нос, тот же подбородок. Наверное, у неё есть имя? Как и у тебя, если уж на то пошло. Меня, кстати, зовут Элвин.
– Ешь, – приказал мой посетитель, бросая мешок мне под ноги. – И сри… – он запнулся, подыскивая верное слово, махая рукой в сторону леса, – … подальше отсюда. Ты воняешь хуже коров.
– Сэр, это невозможно. – Я улыбнулся. Он не ответил на улыбку, лишь развернулся и утопал прочь, не соизволив произнести больше ни слова.
Как часто бывает, когда тело выздоравливает, на следующий день моё состояние резко улучшилось. Дыхание перестало быть затруднённым, а разнообразные болячки утихли или даже исчезли. Улучшившееся настроение несколько омрачило осознание, что пульсирующая боль в голове вернулась, или я стал больше её замечать в отсутствие соперничавших с ней отвлекающих факторов. Дополнительно тревожило то, что у меня больше не было эликсира, способного избавить от пульсации, которая, как я знал, скоро станет гораздо сильнее, чем просто раздражающей.
Но всё же, мне нужно было отвлечься, и, отбросив страхи, я отправился в первую вылазку за пределы сарая. Похоже, каэриты не чувствовали нужды расчищать лес под свои жилища. Все эти одноэтажные дома под широкими крышами с небольшим уклоном были построены среди деревьев или в некоторых случаях вокруг них. Самые большие ставили в форме круглых зданий вокруг толстых стволов древних дубов или тисов. Я насчитал три десятка отдельных домов, прежде чем новый приступ пульсации не принудил меня уменьшить сложность задач. Боль была такой сильной, что мне пришлось остановиться, зрение затуманилось и сердце колотилось, пока я отдыхал, прислонившись к сосне на краю леса.
Когда пульсация наконец стихла – после глубоких вдохов и мучительных стонов, – моё зрение прояснилось, и я смог рассмотреть то, что было за западным краем деревни. Из широкой полосы изломанной, усеянной валунами земли, поднимался почти вертикальный утёс, образовывавший сторону пика, который мог бы посоперничать высотой с Сермонтом. Скользя взглядом по укрытым снегом валунам, я различил в их расположении определённую регулярность, казавшуюся слишком аккуратной для работы природы. Я вышел из леса, чтобы подобраться ближе, и разглядел прямые края и острые углы на упавшем камне, что могло быть только делом рук человека. Передо мной были руины, а не валуны.