Мученик

Райан Энтони

– Что он приказал тебе делать, когда найдёшь Доэнлишь? – спросил я и сурово посмотрел в глаза Лилат, показывая, что ожидаю ответа, даже если ей приказали не говорить. К счастью, этой частью миссии она поделилась, хотя и с неохотой, и кратко.

– Я передам ей послание, – сказала она, отворачиваясь, и ловко пошла дальше по гребню.

– Какое послание? – крикнул я ей вслед, но на этот раз она явно не собиралась ждать меня, и дальше мы пересекали гребень в молчании, которое длилось до следующего утра.

Ещё два дня периодически

опасного карабканья и медленного продвижения по тревожно узким уступам вывели нас к желанным видам долин юго-западной Алундии. Весна добавила приятных черт лёгким изгибам полей – редких и невозделанных в предгорьях, но упорядоченных в огороженные и ступенчатые виноградники и фермы там, где они исчезали за далёким горизонтом.

– Что случилось с этими землями? – спросила Лилат. Мы стояли на крутом утёсе под одним из невысоких пиков. К северу я видел совершенно величественный Сермонт – вершина огромного пика бороздила облака. Из этого я заключил, что мы находимся в нескольких милях от места, откуда лавина, вызванная вероломным Отрубом, протащила меня через границу.

– Люди, – ответил я, направившись по утёсу. Он широкой аркой опускался до предгорья, и мне хотелось сойти с этих склонов до наступления темноты.

– Мы с ними скоро встретимся? – спросила она, следуя за мной. – С твоими людьми? – Я понял, что она оживилась от перспективы попрактиковаться в альбермайнском с кем-то, кроме меня.

– Если поблизости кто-нибудь остался, – пробормотал я, бросая осторожные взгляды на долину впереди. – Когда встретимся, не говори ничего, и держи лук под рукой.

– Люди здесь твои враги?

– Некоторые. Здесь была война. А может, и до сих пор идёт.

– Война из-за чего?

– Из-за веры, земли… жадности. Как обычно.

– Значит, сюда пришли плохие, и вы с ними сражались? Вы победили?

Я помолчал, оглянувшись на неё с выражением, которое, как мне казалось, должно было отражать угрюмую молчаливость самой Лилат, которой она отвечала мне, когда я расспрашивал её о её миссии. Мне должно было польстить, что она выставляет меня в героической роли, но вместо этого её слова вызвали иррациональное возмущение. Даже когда я был настоящим злодеем, мантия героя мне не нравилась.

– Мои люди… моя рота пришла сюда сражаться с людьми этих земель. И да, мы победили.

Той ночью мы разбили лагерь на лесистом склоне в нескольких милях от подножия гор, не встретив ни души за целый день путешествия. Я заметил лишь одно здание – разрушенный сарай, забитый гнилой репой. Повреждения выглядели старыми, так что он мог быть заброшенным, но содержимое говорило о собранном, но несъеденном урожае. Весь день во мне нарастало напряжение, охватившее меня, когда мы спустились с горы. Оно раздражало тем, как напрягало плечи и навостряло глаз на воображаемые угрозы, но ещё успокаивало своей привычностью. Я понял, что именно так я и жил большую часть жизни, будь то разбойником или солдатом. А ещё понял, что среди каэритов это чувство у меня стихло, и теперь я раздумывал, почему.

«В тех землях царил мир», напомнил я себе во

время беспокойного бдения, когда первым сидел на страже, а Лилат спала. «А здесь – нет».

На следующий день мы нашли повешенного. Он тихонько покачивался кругами над широкой полосой дороги, по которой мы шли большую часть дня. Его труп, связанный по рукам и ногам, висел на толстой ветке высокой сосны, и, когда он качался, верёвка вокруг шеи потрескивала. Судя по раздутому телу и бледности кожи, я решил, что он мёртв уже дня три. Мало что можно было различить по лицу, поскольку смерть обычно лишает отличительных черт, но его простая добротная одежда выдавала в нём представителя алундийского крестьянства. Больший интерес представляла деревянная табличка на шее, на которой горящей свечой выжгли буквы.

– Что означают эти слова? – спросила Лилат, после того, как я некоторое время молча смотрел на мертвеца.

– Они гласят: «Я отрицал Воскрешение Помазанной Леди».

– Помазанная Леди? Она… королева здесь? – Мои попытки обучить Лилат сложностям альбермайнского общества лишь частично увенчались успехом, поскольку ей явно не удавалось полностью осознать понятие о разделении классов аристократов и керлов. А вот концепцию королей и королев оказалось понять легче, поскольку они фигурировали в старых каэритских легендах.

– Нет, – сказал я. – Но этой женщине я служу. – Я оглянулся и заметил недалеко у дороги приличный ствол упавшего дерева. – Помоги мне с этим.

– Это сделала женщина, которой ты служишь? – осведомилась Лилат, когда мы перетаскивали тяжёлую колоду под тело.

– Она бы не стала. – Я вспрыгнул на ствол и, подёргав плохо пахнущий труп, вытащил нож, чтобы перепилить верёвку на его шее. – Но, наверное, кто-то подумал, что она бы этого хотела.

Мы, как могли, похоронили бедолагу, завалив его камнями и землёй, к недоумению Лилат.

– Каэриты не хоронят своих мертвецов? – спросил я, поняв, что за всю зиму в её деревне я ни разу не видел похорон.

– Мертвецы – это наш дар лесу, – сказала она, покачав головой. – От леса мы берём добычу, древесину и другие вещи. И в знак признательности отдаём наших мертвецов в пищу. Это и печально, и радостно.

Я бросил последний взгляд на опухшее серое лицо повешенного, отметив глубокие морщины вокруг его глаз. Значит, старик, который остался один и без защиты, а все помладше были убиты или разбежались.

– Счастливого тебе пути через Порталы, дедушка, – вздохнул я, бросая дёрн на его безжизненное лицо.

Я питал некоторые надежды на то, что больше трупов нам не встретится, но вскоре они неизбежно развеялись. Ещё до полудня мы наткнулись ещё на четырёх повешенных – троих мужчин и одну женщину, и все были украшены такой же табличкой, провозглашавшей кощунство против Помазанной Леди. Мы их срезали и решили последовать каэритскому обычаю, просто положив среди деревьев. Когда очередные жертвы стали отмечать каждую следующую милю, я сказал Лилат оставить их как есть, кроме последнего, на которого мы наткнулись прямо перед наступлением темноты.