Мученик
Шрифт:
— Господин Шекспир, считайте, что все уже сделано.
— Еще, Гарри, что ты знаешь о Томасе Вуде? О нем ходят какие-нибудь слухи?
— Конечно, я о нем слышал. Он — богат, но не кичится достатком. По образу жизни он — пуританин, или скорее пресвитерианин. Возможно, он придерживается тех же религиозных убеждений, что и господин секретарь.
Шекспир невесело рассмеялся.
— Гарри, ты ошибаешься. Вуд исповедует католичество. Господину секретарю не понравится предположение, что у него есть что-то общее с господином Вудом.
— А…
— Тем не менее разузнай
Слайд попытался изобразить свою обворожительную улыбку, но синяки и кровоподтеки на его лице еще не прошли и причиняли боль.
— Конечно. — Мгновение он молчал в нерешительности, затем добавил: — Простите меня, господин, за то, что завожу разговор о подобных деликатных вещах… сейчас не время для таких просьб, но я отчаянно нуждаюсь в средствах.
Шекспир хотел было возразить, но тут же понял, что пожалеет об этих словах; сейчас Слайд ему нужен, очень нужен. Без Гарри он был бы как без рук. И конечно, ему нужны деньги.
— Сколько?
— Пятнадцать марок. Если мне предстоит отправиться по публичным домам, то хозяева заведений и проститутки не станут разговаривать бесплатно. Вы должны это знать, господин Шекспир.
— В самом деле. Прости, Гарри, но я боюсь, что мои познания о традициях публичных домов скудны. Зато ты хорошо разбираешься в подобных делах, я уверен, и мог бы просветить меня как-нибудь за квартой эля. Но не сейчас.
Он развязал кошель, отсчитал монеты и без лишних церемоний вручил их Слайду.
— Все, Гарри, иди.
Спустя час после разговора со Слайдом Шекспир уже привязывал поводья лошади у тюрьмы «Маршалси». Он пообещал себе, что сегодня же вернется в Доугейт и еще раз поговорит с Томасом Вудом, а если понадобится, то и допросит его. Кроме того, ему почему-то очень хотелось увидеться с Кэтрин Марвелл. Поразмышляй он, то легко распознал бы симптомы: в двадцать восемь лет, возрасте, когда большинство мужчин уже уютно устроились в семейном гнездышке и наслаждались отцовством, Джон был еще неженат. Он никак не мог отделаться от мысли, что выглядел трусом и глупцом в глазах той девушки, с которой успел обменяться лишь парой слов. И Шекспир ничего не мог с этим поделать.
Огромного роста тюремный надзиратель из «Маршалси» занервничал, когда Шекспир объявил, что прибыл по делу государственной важности.
— Я к Джону Даути.
Надзиратель задумался.
— Я не знаю такого заключенного.
— Вспоминай, он собирался убить сэра Френсиса Дрейка и попал сюда пять лет тому назад.
Надзиратель покачал головой.
— Нет, господин. Я здесь уже три года, и не припомню заключенного под таким или похожим именем.
— Дай посмотреть твои записи.
Надзиратель озадаченно взглянул на Шекспира.
— Ты ведешь журнал заключенных?
— Конечно, господин. Только зачем он вам, если заключенного, который вам нужен, здесь нет?
— Дай взглянуть.
Каморка надзирателя была под стать мрачной
Шекспир полистал страницы журнала, нашел записи 1582 года, когда сюда должны были привезти Даути. Вот оно: Даути, Джон, сговор с целью убийства; заключение в строгой изоляции.
— Вот тот, кто нам нужен, тюремщик.
Надзиратель нервно звякнул ключами.
— Никогда о нем не слышал. Можете заглянуть в любую камеру и поговорить с кем хотите, только под таким именем вам никого не найти.
Шекспир посмотрел надзирателю прямо в глаза. Надзиратель нервничал, но говорил правду. Так что же случилось с Даути?
— Знаешь заключенных, которые пробыли здесь пять или более лет, кого-нибудь, кто мог бы вспомнить этого человека?
— Да, это Дейви Беллард. Он здесь за подделку документов уже пятнадцать лет, или даже дольше. Беллард — самый умный из всех заключенных, да и человек неплохой.
Дейви Беллард был невысоким человеком с длинными нечесаными волосами и косматой бородой, которую, похоже, отращивал все годы заключения. Но взгляд его был живым и ясным.
— Да, господин Шекспир, я припоминаю Джона Даути, — сказал он. — Злющий, никогда таких не встречал. За то, что сделали с ним и его братом, был готов любого прикончить. Я подшутил над ним, а он меня чуть не убил. — Беллард задрал лохмотья, некогда бывшие рубашкой. — Видите этот шрам? Он ударил меня скребком, которым кузнецы подрезают лошадиные копыта. К счастью, лезвие наткнулось на ребра. После этого случая я старался не встречаться с Джоном Даути. Никогда не знаешь, чего ждать от такого типа.
Шекспир осмотрел уродливый, с рваными краями, шрам.
— Что с ним произошло?
— Удивительное дело, господин Шекспир. Мы были уверены, что его повесили. Заговор с целью убийства карается виселицей. Но если его и повесили, то мы ничего об этом не слышали. Он пробыл здесь всего несколько дней и одним прекрасным летним днем просто исчез. Может, его перевели в другую тюрьму, но точно не скажу. Вздернули его или освободили — неизвестно. Для всех нас, сидящих здесь, это было загадкой, да и по сию пору остается загадкой. Не то чтобы это занимало все наши мысли. Что до меня, то я был только рад избавиться от него.
— Спасибо, господин Беллард, — произнес Шекспир, отдавая ему шиллинг. — А на какой срок вас осудили?
Беллард оглянулся, желая убедиться, что надзирателя нет поблизости.
— Десять лет, господин Шекспир, но не говорите тюремщику, а то он меня вышвырнет. Мне здесь хорошо. Я не хочу уходить.
Впервые за этот день Шекспир с трудом, но улыбнулся.
— Не бойтесь, господин Беллард, я не выдам вашей тайны. А если вы услышите в этих стенах что-нибудь из того, что мне было бы интересно, буду рад получить от вас эти сведения, которые передам в департамент господина секретаря Уолсингема.