Мученик
Шрифт:
— Господин Шекспир, я бы не отказалась от своей веры. Я — католичка и горда этим. Но, тем не менее, я законопослушная верноподданная Ее величества королевы. Правда, я боюсь, что быть просто верноподданной не всегда достаточно, не так ли? Разве отец Эдмунд Кэмпион не молился за нашу королеву, когда ее люди рвали его плоть, словно дикие псы?
Ее слова жалили. Именно это противоречие в его работе не давало Джону Шекспиру спокойно выполнять свои обязанности. Он хорошо это понимал, но не мог избежать этого. Все же он знал, что огонь используют для того, чтобы запалить костер, и что эта реформация была на
— Похоже, господин Шекспир, вам нечего сказать.
— Рад слышать, что вы законопослушная верноподданная короны, миссис Марвелл. И я подразумеваю, что вы считаете Ее величество верховным главой англиканской церкви и отдадите жизнь, чтобы защитить ее от иностранных правителей или самого папы римского. Я не спрашиваю, ходите ли вы в церковь, как того требует закон, потому что считаю это вашим личным делом и делом вашего прихода. Я не собираюсь копаться у вас в душе, хотя другие, возможно, и захотели бы. Но, — и тут он обратился к Вуду, — я бы на вашем месте не стал лгать. Если вы знаете, где могли напечатать этот листок, или вам даже известно его содержание, вы мне расскажете. И уверяю вас, что лучше сделать это сейчас и мне, чем тем, кто может прийти после меня. Вы понимаете, о чем я говорю, господин Вуд?
Голос Шекспира был холоден как норвежская зима, но это было проявлением гнева пополам с яростью; он злился на то, что позволил вовлечь себя в этот дурацкий спор с Кэтрин Марвелл. Он вдруг понял, что ему симпатичны эти люди. Томас Вуд был хорошим человеком. А что до Кэтрин Марвелл, то что-то в ней волновало его. Злился он еще и потому, что они могли оказаться в руках более решительных чиновников.
Вуд заметно дрожал.
— Я очень хорошо вас понимаю, — сказал он, — но клянусь, что рассказал все, что знаю. И моя вера не стала помехой для карьеры, ибо я не кричу о ней на каждом углу. А что касается Кристофа Плантена из Антверпена, то, да, он католик, но, кроме того, он еще и великий мастер, художник и не представляет ни для кого опасности, и тем более для Англии. Он напечатал Библию на голландском. Поэтому, насколько я знаю, его не считали врагом Вильгельма Оранского, и я не понимаю, с какой стати он вдруг стал вашим врагом или врагом господина секретаря Уолсингема, да и чьим-либо врагом вообще. — Вуд сделал паузу, чтобы перевести дыхание, или, возможно, для придания большего драматизма своей речи. — А я, как и Кэтрин, законопослушный подданный королевы.
Шекспир встал, чувствуя, что ему нечем ответить на речь этого человека.
— Я покидаю вас, господин Вуд. Но я вернусь и молю только о том, чтобы вы об этом не пожалели.
Кэтрин повела Шекспира к входной двери, а Вуд смотрел ему вслед, испытывая чувство сродни ужасу.
— Позаботьтесь о своем хозяине, миссис, — произнес Шекспир, так чтобы Вуд не слышал его слов. — Как бы он не задохнулся от самодовольства.
— Это лучше, чем умереть от лицемерия.
Шекспир обернулся и посмотрел на нее.
— А у вас змеиный язык, миссис.
— Да и зубы, как у гадюки.
Томас Вуд со страхом смотрел на них. Что она говорит Шекспиру? Она понимает, насколько этот человек опасен? Больше никаких отсрочек — Коттон и Херрик должны уйти сегодня же вечером, ибо, если Шекспир вернется с персевантами, они разберут
Глава 18
Парсимони Филд взвесила в руках слиток. От его блеска и веса по ее телу пробежал холодок восхищения и страха. Но как побыстрей сбыть его и получить деньги? Она хорошо понимала, если кто-нибудь узнает, что у нее появились такие сокровища, ей будет грозить смертный приговор.
Надежно спрятать золото было не так-то легко. Старлинг Дей и так никому не скажет, а Элис захлебнулась рвотой и была теперь мертва. Времени было мало: тело Когга скоро обнаружат, и тогда наступит кромешный ад. Единственным выходом остается освободить Старлинг и заключить с ней сделку.
Затем она вернулась в комнату, где была привязана Старлинг, дыхание девушки было быстрым и отрывистым. Пока Парсимони отсутствовала, она попыталась освободиться от пут и теперь пребывала в ярости. Стоя в дверях с ножом в руках, Парсимони увидела в глазах Старлинг страх.
— Нет, милая, я не собираюсь тебя убивать. Я освобожу тебя. Но предупреждаю, одно неверное движение…
Когда Парсимони перерезала веревки, Старлинг закрыла глаза в полной уверенности, что в любой момент нож может вонзиться в нее.
— Ладно, было не так уж и больно, — наконец произнесла Парсимони. Старлинг потерла запястья, едва веря тому, что свободна, и села на кровати, удивленная, что еще жива.
— Ну?
— Спасибо, Парси. Я думала, что ты собираешься меня укокошить.
— Неужели я способна причинить вред своей лучшей девочке? Давай покончим с этим. Половина тебе, половина — мне.
— А Элис?
Парсимони поморщилась.
— Милая, твоя кузина умерла, захлебнулась во сне собственной рвотой. — Она коснулась руки Старлинг. — Это правда.
Старлинг посмотрела на нее. Что, если она убила Элис? Хотя теперь это было неважно. К худу или к добру, но они в деле и делить добычу теперь придется на двоих, а не на троих. Отныне ни при каких обстоятельствах Старлинг не повернется к Парсимони Филд спиной. Раз уж Парси запустила руку в сокровища, то и Старлинг недолго оставаться в живых, если она не будет действовать быстро.
День они провели в поисках сдаваемого внаем жилья. Из «Бель-Саважа» нужно было убираться: те, кто знал Когга, будут искать сокровища и в первую очередь заявятся сюда. Наконец они нашли жилье за рекой, в Саутуорке. Это была всего лишь комната с окном, выходившим на улицу, но зато здесь проходила одна из самых лучших и безопасных дорог, на которой их вряд ли ограбят. Когда они найдут для сокровищ надежное место, нужно будет быстро распродать их. После этого они смогут наконец расстаться. Но сначала надо забрать золото и драгоценности из тайника Старлинг.
Церковное кладбище за развалинами церкви Святого Барталомея Великого было жутковатым местом по ночам. Старлинг показывала путь. По Смит-Филду еще бродили пьяные гуляки, пьющие за смерть шотландской королевы, но празднования затянулись и караульным было приказано очистить улицы и ввести комендантский час. Если караульные обнаруживали пьяного, то его прогоняли домой дубинками; власти желали оградить город от беспорядков в это неспокойное время, когда стране грозило военное вторжение или восстание.