Мстители
Шрифт:
— Работать вам придется в кромешной темноте, вслепую, действовать будете только на ощупь.
Она заставляла своих учеников завязывать глаза и так устанавливать мины.
С особенным интересом выслушали будущие подрывники ее рассказ о сюрпризных минах, о характерных примерах их применения.
Аня не забыла объяснить и то, как из обычной толовой шашки с вставленным детонатором, обмазанной чем-либо липким и припудренной угольной пылью, получается грозная «угольная» мина, которую используют для подрыва паровозов и котельных топок.
Занятия в филиале «партизанской академии», вернее в «подпольной академии», продолжались несколько дней кряду.
Уставшую, утомленную Аню уводил к себе Степан, где его мать не жалела для девушки ни ласки, ни заботы, ухаживала за нею, как за родной дочерью.
На «экзамены» пришел сам Семен Михайлович. Сел в сторонке и с большим вниманием стал наблюдать, как его товарищи отвечают на вопросы, как обращаются с минами. Неуспевающих не оказалось, и он сердечно поблагодарил Аню:
— Ну, теперь тряхнем мы фрицев! Спасибо, родная, за помощь!
Когда же подпольщики разошлись, Семен Михайлович сообщил Ане, что в Мозырь он пошлет теперь своих людей.
— А вам, Аня, командование приказало возвращаться в соединение.
До ближайшей деревни девушку должен был довезти Степан, а там передать своим связным, которые переправят ее в местный отряд. До родного соединения Федорова ей помогут добраться уже отрядные разведчики.
Степан ушел чуть свет, а ближе к полудню подкатил на розвальнях. В Анину кошелку уложили несколько толовых шашек для стрелочницы на переезде, прикрыли их сверху и не спеша тронулись в путь.
До железной дороги доехали без всяких происшествий, но там случилось непредвиденное: у будки вместо женщины, которая должна была их ждать, стоял полицай и неумело переводил стрелку. Степан перекурил с ним и узнал, что стрелочницу забрали гестаповцы.
— А меня вон за место ее назначили на время! Черт подери! — выругался предатель.
«Посочувствовав» ему, Степан стеганул лошаденку и погнал ее прочь от переезда.
Через несколько часов приехали в небольшую деревушку, что была совсем рядом с райцентром. Остановились заночевать у каких-то Степановых знакомых.
Едва вошли в дом, как на дворе поднялась метель, загудел, наметая сугробы, ветер. Аня прилегла, тотчас уснула и увидела странный сон. Ей приснилось море. Будто она вместе с Костей стояла на берегу и собиралась нырнуть в пенистые волны. Ей было хорошо и спокойно. Она глядела на горы, снежно сверкающие под солнцем, и улыбалась. И вдруг она заметила, как прямо на Костю, поднятый чудовищной волной, двинулся паром, тот самый паром… Костя, как заколдованный, сел на него, схватил почему-то весла, а не шест, и начал грести к берегу. Аня тоже попыталась прыгнуть на паром, но в ту минуту громадный пенистый вал обрушился на паром — и
— Аня! Аня! — слышался голос Кости. — Аня! Аня!
Девушка открыла глаза и увидела склонившуюся над ней хозяйку дома.
— Аня! Аня! — тревожно звала женщина.
— Случилось плохое? — встревожилась девушка, вскочила и начала быстро одеваться.
Оказывается, чуть свет Степан ушел в управу узнать новости, а там, поскользнувшись, упал и сильно стукнулся головой. Он был без сознания, когда его положили в сани и отправили в город.
Аня поняла, что она осталась одна и на чью-либо помощь теперь рассчитывать нечего.
Наскоро умывшись и перекусив, она предусмотрительно объявила хозяйке, что пойдет в управу.
На улице призадумалась. Идти в управу — незачем. Податься обратно в город — далеко, да и, пожалуй, тоже ни к чему. К югу от села — партизанская зона. Значит, туда и надо держать путь…
Показав свой документ полицаю, охранявшему выход на проселок, Аня хотела идти дальше, но, видимо, желая пофлиртовать с нею, полицай начал расспрашивать, кто она, куда идет и зачем. Подошел второй полицай и, не долго думая, облапил девушку, приговаривая:
— А вот мы ее сейчас обыщем и все сами узнаем.
Аня вырвалась и оттолкнула его. Не удержавшись на ногах, падая, тот схватился за ее кошелку. Кошелка сорвалась с руки и раскрылась. На снег вывалились туфлишки, расческа, моток ниток и две желтые толовые шашки. Полицаи опешили.
— Вот, черти, из-за вас мыло рассыпала! — зло, подавляя волнение, выговорила Аня и принялась собирать раскиданные вещи.
— Мыло? — Полицай вырвал кошелку из ее рук и выхватил оттуда брусок тола. — Это мыло?! — Он сунул плитку ей в лицо. — Мыло, говоришь? Я тебе покажу, ты у меня узнаешь!
Второй полицай, приблизившись к девушке, передернул затвор винтовки и пальнул вверх.
Остальное виделось ей как бы в тумане. На выстрел прибежали другие полицейские. Их старший принялся торопливо докладывать кому-то по телефону о задержании партизанки со взрывчаткой.
Медлить было нельзя ни секунды. Иначе — конец. Надо было как-то оттянуть развязку, как-то сбить предателей с толку. Страх? В то время он словно бы совсем исчез. Страха не было. Было громадное, всепоглощающее желание жить. Жить, жить! Во что бы то ни стало! Умереть никогда не поздно.
— Я партизанка? Ну и дурак же ты! Да это же мыло! Я взяла перед отъездом на квартире у отца. Может, ты забыл, кто мой отец? Тогда получше почитай мою справку! — дерзко глядя в глаза полицаю, кричала Аня, — ты почитай, почитай!
Старший озадаченно прочел документ, сказал:
— Ладно, пусть посидит в погребе хотя бы и за «дурака», а там приедет следователь из города, разберет, скажет свое слово.
И сгоряча, даже не обыскав как следует, приказал посадить девушку в холодную.