Мой варвар
Шрифт:
Ребенок толкается, а затем у меня в животе переворачивается, и я успокаивающе провожу по нему рукой.
— Несмотря ни на что, все пройдет нормально, правда?
Шевеление в моем животе наполняет меня мыслями о смехе. Детском смехе. Подумывая о том, как все будет, когда малыш родится, я засыпаю среди шкур. Рух будет очень замечательным папочкой.
РУХ
Я раздраженно рычу на семейство пернатых хищников, которые пронзительно голосят вдоль побережья. Весь
В конце своего пути я закидываю дичь на плечо, уставший и весь в мыслях о спокойном отдыхе со своей парой после столь утомительного дня. Тяжелый снег почти полностью исчез, соленые воды покрывают разломившиеся куски толстого льда, а погода стала настолько теплой, что моей хрупкой Хар-лоу не понадобятся ее самые тяжелые плащи. Она обрадуется. Ей совсем не нравилось, что этот самый холодный сезон длился более десяти «месяцев». Я представляю, как ее маленькое личико начинает лучезарно улыбаться от восторга, что я нашел детеныша хищника с пушистым оперением, и я ускоряю шаг.
Когда я захожу домой, в пещеру, улыбающийся пара меня не встречает. На костре готовится еда, но огонь уменьшился до язычков пламени, облизывающих угли, а запах, витающий в воздухе, подсказывает мне, что мясо сгорело и уже несъедобно. Я сужаю глаза, от ужасного запаха у меня раздуваются ноздри.
— Хар-лоу? — я направляюсь в сторону постели.
Моя пара там, свернулась калачиком в шкурах, и под ее одеждой выступает ее большой живот. Она положила ладонь под щеку и так сладко спит. Увидев ее, мой кхай начинает грохотать и мурлыкать, и меня накрывает сильнейшее чувство удовлетворения. Она моя, и в себе она носит моего ребенка. Плевать на сожженную еду.
Я снимаю отвратительную еду с костра и отношу ее на берег, где падальщики могут ее съесть на безопасном расстоянии от нашей пещеры. Когда возвращаюсь обратно, Хар-лоу все еще спит, так что я веду себя как можно тише и аккуратно выщипываю все перья у детеныша хищника, откладывая их в сторонку для моей пары. Я съедаю несколько кусочков мяса, хоть оно и сырое, а затем поджариваю остальное, потому что с тех пор, как Хар-лоу стала вынашивать внутри себя моего малыша, ей больше не нравится вкус сырого мяса.
Лишь одна лишь мысль о Хар-лоу и что-то изнутри тянет меня вперед, к ней. Я уже не в силах противостоять желанию и сдерживать себя от соблазна своей пары. Я опускаюсь на колени рядом с постелью и глажу ее по щеке. Ее глаза, трепеща, открываются, и она одаривает меня сонной улыбкой.
— Привет, детка.
— Устала? — спрашиваю я. Глаза у нее запали, и это мне не нравится, однако она мне клянется, что с ней все в порядке. Она кивает головой и начинает подниматься, но я осторожно подталкиваю ее обратно в шкуры. — Ты устала. Тебе надо отдохнуть.
Она начинает морщить свой носик и пытается заглянуть вокруг меня, чтобы посмотреть на костер.
— О нет, я сожгла твой ужин? Я поймала для тебя спагеттииманстр.
Она называет это существо странным словом на своем языке,
— Не важно.
Хар-лоу выглядит расстроенной.
— Прости. Просто… я очень устала, — она зевает, как будто чтобы подчеркнуть это. — В последнее время я постоянно чувствую себя уставшей.
Моя рука сама тянется к ее округлившемуся животу. Она так же разрослась, как и двисти самки прямо перед тем, как разрешиться от бремени своим детенышем. Нет, конечно, я не говорю об этом. В прошлый раз, когда я это сделал, она заплакала, а потом она свалила вину за это на что-то, что называется гор-моонами.
— Ты же вынашиваешь ребенка. Это утомительно.
— Утомительно? О да, так и есть, — она ложится на постель и снова потирает спину.
Я знаю, что на самом деле нужно сделать, чтобы она почувствовала себя лучше. Я двигаюсь к подножию нашего гнездышка, где ее ступни подняты на одну из этих странных наполненных штук, которые она настоятельно хочет класть себе под голову. Я беру ее холодную ступню в ладони и начинаю ее растирать. Моя Хар-лоу, любит, кода ее ноги растирают.
Она испускает стон и откидывается в шкурах на спину.
— Боже, какой же ты отличный парень.
Мне приятна ее похвала и, растирая ее маленькую ножку, я прилагаю усилий еще больше, прежде чем переключиться на другую. В то время как я продолжаю тереть, ее стоны становятся все громче, и мой член в свою очередь отвечает тем же. В очередной раз, когда она издает стон, он совпадает с моим.
Из ее горла вырывается тихое хихиканье, и она вытаскивает ногу из моей хватки, чтобы потереть ею мой член. Я ношу набедренную повязку, как она предпочитает, и в этот момент я ненавижу эту штуку, потому что не могу чувствовать соприкосновение ее кожи с моей.
— Сдается мне, что кто-то сегодня по мне скучал.
— Я всегда скучаю по тебе, — отвечаю я ей. Естественно, скучаю. Она — моя пара. Самое лучшее время — это дни, которые круглыми сутками мы проводим здесь вместе. Теперь, когда она носит наш комплект, она должна держаться поближе к пещере. Время от времени тяжело не обижаться на моего ребенка, потому что он уже отнимает у нее очень много времени. Но тогда я вспоминаю о той семье, которая меня ожидает, и моя обида угасает. Я прошел долгий путь от полного одиночества до обладания замечательной пары, и вскоре у нас будет малыш.
Я ничего не стал бы менять. Ради этого даже хвостом бы не взмахнул.
Я заползаю в постель позади Хар-лоу и утыкаюсь носом ей в шею. Поскольку ее живот такой большой, мы не можем спариваться лицом к лицу, как обычно. За прошедшую луну мы проявляем творческий подход с нашим спариванием, и я притягиваю ее к себе, оценивая перепады ее настроения.
Она издает вздох и тянется к моим волосам.
— Я люблю тебя, Рух.
— И я люблю тебя, моя пара, — говорю я ей и прикусываю ее мягкое ушко. Мои руки скользят к передней части ее туники, к ее чувствительным, набухшим сиськам. Грудям — как она их называет. Я прикасаюсь к одной, и Хар-лоу начинает стонать, дергая свою одежду. Это говорит мне о том, что она так же сильно хочет, чтобы мои руки прикасались к ней, как я хочу ее. Я помогаю ей развязать шнурки впереди ее туники, и, как только та распахивается, ее спелые груди уже в распоряжении моих рук. Я нежно провожу по соскам, потому что знаю, что для гораздо бльшего они чересчур чувствительны.