Мой сын маг

Сташеф Кристофер Зухер

— Ясное дело, — понимающе кивнул Мэт. Он живо представил себе проницательного мужчину средних лет, разглядевшего в Тафе талантливого харизматического лидера, способного собрать вокруг себя достаточное число последователей для совершения государственного переворота. Нечего было удивляться и тому, что эмир отправил новоявленного махди завоевывать целую страну — ведь там юношу могли убить. Откуда было знать эмиру о том, что Тафу ждут победы?

Однако Тафа победил и поэтому стал представлять собой реальную, ощутимую угрозу для царствующего монарха. Почему-то Мэт

не сомневался: возьмись он разыскивать противников Тафы, эмир Марокко оказался бы одним из первых в этом списке.

— Но победой меня обеспечил тот святой человек с гор в чудесных синих одеждах! — с пылом добавил Тафа.

— Но вы же сами сказали, что он не был священнослужителем, — нахмурившись, возразил Мэт. — Разве может человек быть святым, если посылает кого-то убивать и подвергать страданиям других людей? Разве может быть то дело, какое совершается огнем и мечом, быть делом, угодным Богу?

Старики расправили плечи, метнули в Мэта сердитые взгляды, возмущенно зашептались. Воины-стражники тоже приосанились, их руки легли на рукояти копий.

Но Тафа только поднял руку и подождал, пока воцарится тишина. Когда тишина наступила, он безмятежно ответил Мэту:

— Страдания быстро кончаются, они длятся недолго, лорд Маг.

— Вы это скажите вдове, которая пошла по миру из-за того, что ее муж погиб в бою, — парировал Мэт.

— Голод — это всего лишь обман, — по-прежнему безмятежно отозвался Тафа. — Любые страдания — обман.

— В таком случае это очень болезненный обман.

— Но бьют и режут не настоящих людей, — пояснил Тафа. — Те, кто принимает мученичество за ислам, бывают похищены в последнее мгновение, и их место занимают неодушевленные предметы. Так что погибают вовсе не люди, а некие сны наяву!

Мэт вытаращил глаза. Неужели этот бедняга действительно верит в такую чепуху?

Но прежде чем Мэт успел сочинить достойный ответ, в разговор вступил его отец:

— Стыд вам и позор, молодой человек! Как же можно считать людей неодушевленными предметами, а не живыми существами! Неужели вы и вправду верите, что простые крестьяне, погибшие в бою, вознесутся на Небеса прежде, чем почувствуют настоящую боль? Неужели вы и вправду верите, что какой-то из тех «предметов», о которых вы толкуете, может оказаться на месте женщины, которую собираются изнасиловать, и что крики и просьбы о пощаде будут вырываться из глотки какой-то бездушной машины?

— Аллах не допустил бы таких страданий! — запротестовал Тафа.

— Между тем живые люди страдают каждый день, а когда страну раздирают войны, люди страдают в тысячу раз сильнее. Их крики будут терзать ваш слух еженощно, молодой человек, и их смерти лягут тяжким бременем на вашу совесть.

— Жизнь человека что-то значит, только покуда она служит делу воцарения ислама! — сердито проворчал один из стариков.

— Всякая человеческая жизнь для Бога священна, — возразил Рамон. — И когда ты приносишь боль кому бы то ни было, ты приносишь боль Господу, кого бы ты ни обидел — даже самого распоследнего бедняка!

— Богохульство! — вскричал старик. — Махди, ты своими ушами слышал

этого еретика. Вот так эти христиане и пытаются творить богов из людей!

— Твоя война — священная война, махди! — вскричал другой пожилой мужчина. — И уж конечно, ты не станешь прислушиваться к лживым речам этих людей — они твои враги! Они только того и хотят, чтобы ты перестал одерживать победы ради Аллаха!

— Мы хотим, чтобы мавры и христиане стали друзьями, — возразил Мэт.

— Ага! — брызнув слюной, яростно прошипел третий старик. — И чтобы мавры сидели в Марокко, а христиане жили-поживали в Ибирии! Господин Тафа, разве ты не видишь, что эти люди стремятся ответить предательством на твое гостеприимство?

— Я вижу, что они противятся распространению ислама, — жестко проговорил махди. — Между тем мы не можем просто так взять и отрубить голову лорду Магу Меровенса.

— Если ты сделаешь это, ты избавишься от одного из своих самых могущественных врагов!

Мэт судорожно вдохнул, припомнив одну особо кровавую сцену из Байрона.

— Если я обезглавлю его, — задумчиво проговорил Тафа, — на меня обрушится гнев королевы Меровенса и всех ее союзников, и если я хоть сейчас готов сразиться с войском королевы, то к сражению с объединенными войсками я пока не готов. Нет. Я должен как следует обдумать то, как мне поступить с этим неверным. — Голос махди вдруг стал печальным. — Жаль, что ты не понимаешь истины, лорд Маг. Я бы высоко оценил дружбу с тобой.

— Я и предложил тебе дружбу, господин Тафа. — Мэту было не на шутку страшно. Не говоря уже обо всем прочем, они с отцом были в численном меньшинстве. — И до сих пор предлагаю.

— От такого предложения нелегко отказаться, — сказал Тафа. — Но я должен старательно обдумать, как мне с вами поступить, дабы не совершить ошибки и не предать дело ислама. Этой ночью вы будете моими гостями и к вам будет проявлено все гостеприимство, на какое мы способны.

— Все сокровища, кроме свободы, да?

— Вот этого, увы, я вам подарить не могу, — ответил Тафа и махнул рукой стражникам. — Раскиньте шатер и отведите туда наших гостей.

Стражники поклонились и развернулись к Мэту и Рамону. Их было шестеро высоченных, мускулистых, с сурово горящими глазами.

Рамон сердито набычился.

— Вы очень добры, — поспешно поблагодарил Мэт. — Нам очень повезло, что вы так гостеприимны. — Он поклонился Тафе и побыстрее развернулся к выходу из шатра. — Чур, я первый погляжу, какие здесь удобства, папа.

Рамон удивленно выпучил глаза, но тут же улыбнулся и последовал за Мэтом.

Глава 17

Пока раскидывали шелковый шатер, стражники обвели Мэта и Рамона вокруг него несколько раз — для того, чтобы «гости» убедились: вход в шатер, а значит, и выход из него, только один, и на каждом углу стоят по два часовых.

— А все-таки приятно чувствовать, что ты в безопасности, — пошутил Мэт.

Отец испытующе глянул на него и ответил в тон:

— Да, приятно будет выспаться, зная, что с нами ничего не случится.