Мой шейх
Шрифт:
Для мегаполиса дождь и свежесть — поистине благодать. Но здесь, в самом сердце пустыни, в грозах и ливнях усматривают зловещий смысл. Древние поверья говорят, что гнев Аллаха сотрясает небеса перед тем, как на бедуинов обрушатся беды.
Я никогда в это не верил. Сбегающие с гор ручьи наполняют озера оазисов, иногда посреди барханов расцветают цветы. Недолго — палящий зной выжигает их за считанные дни. Дождь приносит избавление от засухи, но вместе с тем говорит о гневе бога. Противоречия объединенных племен мне было трудно понять, хоть все мое детство и прошло среди них.
Тегельсмут прятал
Но в свете последних событий я начал жалеть о своем решении. Сломить вольный нрав этой женщины было невозможно. И мои одержимые чувства зародились к ней именно такой: гордой и несгибаемой.
Наши взгляды встретились. Газаль была из тех потрясающих женщин, что умеют улыбаться глазами. Восторг, кураж и невысказанный протест плескались в темных озерах, зажигая кровь снова и снова.
Я был одержим ею столь сильно, что даже пропустил тот момент, когда страсть начала стремительно превращаться в нечто другое. Чувства, которым я сопротивлялся с ранних лет.
Часть меня желала подчинять, контролировать, держать рядом, подчинив всю ее жизнь своим желаниям. А другая — добиться любви без насилия и принуждения. Чтобы смотрела на меня так, как сейчас, скрывая улыбку, отразившуюся в глазах. Чтобы не осыпала проклятиями, а в молчании не чувствовалось ненависти и осуждения. Я хотел бы получить ее отдачу без применения силы. Но такой расклад не могла просчитать ни одна из ее теорем.
Саид нагнал нас в километре от поселения. Гроза спугнула горных сайгаков, и воин песков не мог отказать себе в охоте. Тело молодого животного было перекинуто через круп коня.
Газаль содрогнулась и отвела взгляд. Ей трудно было привыкнуть к такому. Саид лишь слегка свел бровь, забавляясь реакцией моей пленницы. Но от его взгляда не укрылся блеск ее глаз и расслабленная поза.
Недосказанность повисла в воздухе. Верный страж семьи перешел на диалект туарегов, рассказывая подробности охоты и наблюдая за реакцией Газаль. Лишь убедившись, что она не понимает ни слова, резко сменил тему.
— Кемаль, люди в поселении ведут пересуды и сомневаются в твоей мужской силе.
— Ты не знаешь, что с этим делать? — криво усмехнулся я. — Имена. Пожалуй, я долго отсутствовал, раз возникли сомнения в моем авторитете. Придется напомнить им, благодаря чьей милости у них есть крыша над головой, вода, еда и лекарства. И что шейх не станет тешить их глупые головы криками женщины в моем шатре. Наказание всем, кто посмел распустить свой поганый язык!
— Мой шейх, — лицо Саида замкнулось, посуровело. — Начинать свое восхождение на трон с репрессий ради дочери кровного врага семьи Аль Мактум — не лучший выбор. Рабы тоже в смятении. О розе Аль Махаби говорят, как о рабыне, подчинившей тебя себе полностью.
— Ты предлагаешь мне слушать сплетни рабов? Не иначе, как горная гроза помутила твой рассудок, Ассасин. Любые волнения в поселении, зачатки бунта ты обязан гасить в зародыше. Это твой долг! Вместо этого ты решил передать эти сплетни мне? Ты в себе?
— Ты знаешь,
— Сборище племен, которые не так давно устраивали ритуальные жертвоприношения, чтобы вызвать дождь, будут диктовать мне, с кем проводить дни и ночи? К чему этот разговор?
— Ты дал много свободы розе пустыни. Она открывает лицо, говорит с тобой, как с равным. В угоду ее желаниям ты покидаешь поселение и уезжаешь прочь, не сказав никому ни слова. Ночью с гор спустились хищники, они могли напасть на вас! Беспечность — не лучшее качество будущего эмира.
— Слушай меня, Саид, и внимательно, потому как ты уже заставил повторить дважды. Всех, кто посмел чесать языками за спиной шейха и оспаривать мое отношение к Газаль, наказать. Публично. Показательно.
— Подумай, как они будут относиться после этого к дочери Аль Махаби, Кемаль. Ее жизни может угрожать опасность.
— Разве не для этого я велел тебе не спускать с нее глаз и беречь? Если хоть один волос упадет с ее головы, в этом будет твоя вина. И я не посмотрю на то, что ты верой и правдой служил моей семье.
— Я услышал тебя, Кемаль. Не считай меня врагом. Я буду беречь твою пленницу ценой своей жизни. Как и тебя самого.
Газаль
Я понятия не имела, о чем они говорили. Услышала лишь собственное имя и девичью фамилию. От того, что меня обсуждают, как вещь, на незнакомом языке, стало неприятно, и я постаралась не обращать на это внимания. Пусть Саид не проявлял открытой враждебности, но во всем его поведении было какое-то странное снисхождение с оттенком иронии.
Я явно не нравилась цепному псу Аль Мактумов. Но это его личные проблемы! Он мог не идти на поводу у Кемаля и не похищать меня, тогда не было бы повода для неприязни. Можно подумать, я здесь по своей воле!
При всех этих «инсайтах» я прекрасно понимала, что сбежать он мне не поможет. Будет делать вид, что все нормально, ради Кемаля. Или же… Внезапное открытие было похоже на удар в солнечное сплетение.
Ассасин опасен. Ему ничто не стоит сделать так, чтобы я пропала без вести в песках, и списать все это на несчастный случай. Кемаль, конечно, может за это снести с его плеч голову, но решающее слово окажется за Асиром. А хитрая натура Саида позволит ему выйти сухим из воды. В этом я даже не сомневалась.
Волшебство прошедшей ночи в оазисе стало таять, как снег под солнцем. Тревога охватила меня. Я понимала одно — теперь мне стоит умерить свой нрав и держаться рядом со своим похитителем ради собственной безопасности. Даже если для этого придется ни на шаг не отпускать его от своей постели.
И в поселении чувствовалось какое-то нездоровое любопытство. Чтобы привлекать меньше внимания к себе, я опустила голову, всем своим видом демонстрируя покорность своему хозяину. Но Кемаль сам, по-видимому, сделал то, что выбивается из системы отношений раб-господин: подал мне руку и галантно помог спуститься на землю. Саид задержал взгляд дольше, чем полагалось, затем кликнул помощников, которые забрали добычу.