Мой-мой
Шрифт:
– Очень просто – три буквы "м", "о" и "i".
Я вхожу в меню своего телефона на "мессидж", набираю слово "моi", затем ввожу номер Пии и отправляю. Через несколько секунд слышу, как где-то в комнате жалобно пискнул ее крохотный телефончик "Nokia".
– Ну вот, ты получила мой мессидж, теперь и ты можешь писать мне.
Она довольно чмокает меня в губы, и я ухожу.
На улице снова сильный мороз, явно, не меньше минус двадцати.
Сегодня 24 марта. Когда же, наконец, наступит весна?
Нужно ли ставить на "серых
И так, у нас будет три Юли – Юля-натурщица, или жена офицера, Юля-студентка, которую мы пока не видели, и Юля Олесенко с НТВ, которую было бы неплохо уговорить раздеться тоже. В четверг мы с Гадаски ее по этому вопросу уже протестировали. В принципе, раздеться она совсем даже не против, но не перед камерой НТВ, так как это могло бы повлиять на ее карьеру, а для нас, то есть потом – для нашего проекта.
По дороге к Будилову у меня прихватывает сердце. Я даже останавливаюсь на полминуты, чтобы прийти в себя. Нужно срочно опохмелиться, иначе мне не дойти. В большом гастрономе на углу Фурштатской и Литейного проспекта, где вчера Мерья и Лиза покупали лаймы, я покупаю себе бутылку пива и пью ее на морозе. Пить пиво на морозе не очень приятно, но меня после этого чуть-чуть отпускает. Гадаски развлекает студентку Юлю.
Во время съемок работаю, как во сне. Болит голова и сжимает виски, как только закрываю глаза, вижу перед собой прыгающего на пакете с пивными банками Тимо. Интересно, какую должность он занимает в консульстве?
Уговарить Юлю-студентку нам не приходится, так как ее берет в оборот Юля-натурщица. Они обе выходят из комнаты Будилова, замотанные в полотенца и лезут наполненную Будиловым горячую ванну, стоящую посередине большой коммунальной кухни. В ванну Гадаски кидает им ананас, купленный им в гастрономе на Фурштатской, пока я покупал пиво, во фруктово-овощном отделе, разрекламированного ему мной, а мне Мерьей и Лизой.
Ананас красиво плавает в воде. Две Юли трут друг друга мочалками и едят бананы. Ну просто настоящий коммунальный постперестроечный быт! Из старых газет мы делаем огромные бумажные кораблики и тоже пускаем их в ванну.
Затем Юля-натурщица варит голой банановый суп. В него она бросила ананас. О ее ноги трется серая коммунальная кошка. Обитатели квартиры в это время кто где – дети пошли есть в "Кошкин дом" мороженое, а женщины, мужчины и старики пить водку в рюмочную при фирменном магазине ЛИВИЗ на улице Белинского. Один Будилов остался дома. Он нам помогает. Он трудится в поте лица – заворачивает девушек в полотенца, когда они вылезают из ванной, помогает им вытереться.
Неожиданно
А еще мы с Гадаски щелкаем фотоаппаратами, хотя все это подстава для телевиденья, а не настоящий рабочий фото-сейшен. Разве можно в такой сумасшедшей атмосфере сосредоточиться и сконцентрироваться? Это обычный перевод пленки. Но пара кадров, авось, получится. Мы просим Юлю-НТВ сказать нам, когда же все это покажут.
"Неужели в "Сегоднячко" когда-нибудь могут показать что-нибудь интересное?" – скептически думаю я, но не теряю бодрости духа. Сколько всего в жизни приходится делать мне вхолостую. Чтобы было больше удач, приходится ни о чем таком не задумываться, а лишь убыстрять темп. Поэтому – покажут или не покажут, почти не имеет принципиального значения.
Уходят телевизионщики. Уходит студентка Юля. Уходит лаборантка Таня. Уходят годы бесцельно прожитой жизни. А мы с Гадаски и с натурщицей Юлей задерживаемся на полчаса у художника Будилова, чтобы выпить с ним для него принесенную водку.
Когда я пробую отказаться, Будилов говорит:
– Тебе обязательно надо выпить. Похмеляться нужно не пивом, а водкой. Поверь мне, я знаю. Я это испробовал много раз на себе.
Я выпиваю рюмку водки и действительно окончательно прихожу в норму. Да, настоящим лекарством при похмелье от "Кошкенкорвана" является все-таки не "душ Карбышева", не пиво, а водка "Флагман".
– Будилов, а как портрет?
– Пойдем, я его вам покажу!
По длинному коридору мы идем в самую дальнюю комнату будиловской квартиры. В ней обвалился потолок, и никто не живет. В ней Будилов рисует. Там стоит портрет мамы девочки, нарисованный с фотографии.
– Да, – говорит Гадаски сквозь смех.
– Да, – говорю я.
– Не нравится? – спрашивает Будилов.
– Нет, портрет хороший, но женщина страшная.
– Как на фотографии.
Он показывает нам фотографию, а на ней за большим-большим столом сидит маленькая-маленькая тетенька и такая вся страшная, как баба-яга.
– У них что – фотографии лучше не было? Тут ведь ничего не видно!
– Наверное, это женщина-бизнесмен, – говорит Гадаски.
– Или банкир, – говорит Юля-натурщица.
– Будилов, тебе надо было ее приукрасить. Они у тебя этот портрет не возьмут. Добавь ей на задний план какой-нибудь матиссовский фон, да и лицо немного подкрасни, а то оно у нее, как у упыря, это от вспышки обычно такие синие лица получаются.
– Хорошо, – соглашается Будилов и тут же выдавливает из тюбика краску. – Вот так! Сейчас я ей такой фон матиссовский сделаю, как в Эрмитаже!
– Вот это уже лучше! Дальше от жизни, но ближе к искусству! – одобрительно кивает Гадаски. – Слушай, Будилов, нам еще звонки поступают. Хотят то портреты, то Бог знает что. Может, мы их к тебе направлять будем?