Мой Демон
Шрифт:
– Что, мерзавец, совесть замучила? – не сдержался Сергей. – За всю твою жалкую жизнь до тебя никто пальцем не дотронулся. Никто тебя не запугивал, никто тебя ничего не лишал, вот и вырос ты натуральным жлобом! Все время был под крылышком у отца, а теперь к дяде Герману присосался. Жалкое существо! От природы ты пошляк, ленивый хам и бездарь! Торгуя наркотиками, сам стал зависимым торчком и хотел, чтобы жизнь твоя складывалась без проблем и в полном блаженстве? Хрен тебе! Так не бывает! И вообще, ты самый заурядный предатель, для которого слово «дружба»
Не в силах более терпеть импровизацию Сергея, на сцене появился Воронцов с натянутой улыбкой. Он сделал несколько шагов к «Пушкину», протянул к нему руки и собрался что-то сказать, как вдруг на сцене грянул самый настоящий выстрел, который, сам того не желая, произвел ошеломленный Сергей. Никита выронил свой пистолет и медленно опустился на пол, прижимая левой рукой к туловищу пробитую пулей правую руку, из которой на сцену закапала самая настоящая кровь. Из-за кулис выскочила Евгения и с криком бросилась к Никите.
Человек в сером наряде встал с кресла и замер, но на него уже никто не обращал внимания. Вслед за «Catherine» Воронцов подбежал к Барскому и склонился над ним.
– Ты жив?
– Да, но ранен… И по-настоящему!
– Однако вставай, голубчик, вставай! Тебе нужно сделать свой выстрел.
– Я не могу, – простонал Никита.
– Он не может, – повторила Евгения, пытаясь поддержать раненого дуэлянта.
– Неужели так больно? Ну же, наберись сил! – яростно подзуживал словно бы обезумевший режиссер. – Давай я помогу тебе встать. Или, если хочешь, стреляй лежа!
– Я не могу выстрелить в Пушкина, – упрямо покачал головой Никита, отталкивая руку Воронцова. – Он этого не заслужил.
– Как – не заслужил? Да ведь этот человек хотел тебя убить! Ответь ему тем же!
– Не могу…
– Да оставьте же его, наконец, в покое! – отчаянно закричала Евгения. – Не видите, он кровью истекает…
– Какой же ты кретин после этого, Дантес! – не обращая ни малейшего внимания на «Catherine», презрительно заявил режиссер. – И не тебе решать, чему суждено быть! В конце концов, ты актер, и твой долг на сцене – следовать тексту роли!
Как ни странно, но напоминание об актерском долге неожиданно подействовало. Стоящий на коленях Никита локтем отодвинул Евгению, зажмурился и тяжело поднял руку с пистолетом, направив его в сторону Сергея. Присутствующие замерли в напряженном ожидании. В последний момент Никита все же дрогнул, отвел пистолет, и пуля, выпущенная им в сторону Пушкина-Сергея, гордо стоявшего на своем месте, нашла себе самую неожиданную жертву.
Иначе говоря, она попала в шею «священника», отчего тот охнул и упал на руки находившегося позади него «Данзаса». Не удержав разом обмякшее тело, тот осторожно опустил Донцова на пол. Из зала послышался возглас досады, после чего забытый всеми спонсор громко щелкнул
– Остановите его! – зажимая рану рукой, прохрипел Донцов. – Это и есть разочарованный Демон Пушкина. Он не может успокоиться оттого, что остался на земле, в то время как Пушкин давным-давно вознесся на небеса.
Заметив неподалеку от себя шкатулку с двумя еще не разряженными пистолетами, Никита бросился к ней, выхватил один из них и не своим голосом закричал:
– Стой, иначе буду стрелять!
Человек в сером остановился и с любопытством посмотрел на сцену:
– Вы действительно хотите меня убить? Это чертовски любопытно.
С этими словами спонсор приблизился к сцене, движимый теми чувствами, которые ни один смертный никогда бы не смог разгадать. Оказавшись у самой рампы, он поднял голову и снял пенсне, после чего все присутствующие, исключая режиссера и Донцова, замерли в ужасе. Ведь лицо молочного цвета было лицом самого поэта Пушкина, но только не живого, а мертвого с закрытыми глазами. Немного постояв, «спонсор» открыл веки, обнажив еще более страшные, чем само лицо, глаза, метнул в раненого Никиту бездушным лучом презрения, от которого тот содрогнулся, и надменно произнес:
– Впрочем, раз уж все пошло совсем не так, как было запланировано, попробуйте сделать это на глазах у вашего сына.
Обескураженный столь хладнокровным предложением, Никита снова вздрогнул, глянул в сторону кулис, из которых выглядывала русоволосая голова мальчика, и нерешительно опустил руку.
– Будь ты проклят, Дантес! – заметив его колебания, снова прохрипел умирающий Донцов. – Да будь же мужчиной! Это не человек, говорю тебе, так хоть попробуй это сделать!
– Что сделать? – не сразу понял Никита.
– Убить Демона, который двенадцать лет назад обманул и меня самого, из-за чего я теперь прямиком отправлюсь в ад. Ну же, Дантес, перекрестись, прошепчи молитву и стреляй прямо в лоб!
И вновь, воодушевленный страстными заклинаниями умирающего, Никита поднял пистолет. «Спонсор» продолжал стоять перед рампой, скрестив на груди руки, причем на губах его играла самая инфернальная усмешка.
– Стреляй же, друг мой, нам уже не страшно, – патетично произнес Демон и тут же добавил шепотом: – Хотя постой. Быть может, перед тем как нам расстаться, ты возжелаешь Демона увидеть своего? Какой он? Ты еще не знаешь… У каждого он свой…
Никита стоял, окаменев в буквальном смысле слова. По крайней мере, так ему казалось, поскольку он не мог пошевелить даже мизинцем. Тем временем Демон Пушкина продолжал свой монолог:
– Так что ж, устрою тебе радость. Не всякому дано увидеть лик, вершащий то, что вы судьбой своей зовете.
– Убей его… – последний раз попросил Донцов и затих навеки.
И тут Демон, подобно фокуснику, извлек небольшое зеркало и показал его Никите. Тот, выйдя из оцепенения и увидев кого-то в зеркале, затрясся, подобно умирающему в предсмертной лихорадке.