Мой Демон

Болле Михаил

Разъяренный Сергей пытается его преследовать, но не справляется с управлением, и колеса вязнут в сугробе. Тогда он выскакивает из «кореянки», втаптывает розы в снег и кричит: «Будь ты проклят! Скотина! Подонок! Ненавижу тебя!»

Естественно, что после таких воспоминаний ему стоило больших трудов сосредоточиться на разглагольствованиях режиссера:

– Итак, Александр Сергеевич, теперь о главном. Вам надо понять, что после дуэли в Пушкине умер безрассудный ревнивец, действовавший под влиянием страсти; и родился человек новый, посылающий христианское прощение врагу и смиренно принимающий смертное страдание.

– Вы действительно

думаете, что он полностью простил Дантеса? – глухо пробормотал Пушкин-Сергей.

– Конечно простил! И этот смертный бой Пушкин безусловно выиграл – но не ценою чужой жизни, а ценою своей собственной. Бог не позволил ему убить человека, зато своей смертью поэт искупил все предыдущие прегрешения.

– Я бы так не смог!

– Нет, ты сможешь, еще как сможешь! – пылко перебил режиссер. – Иначе и не стоило браться за эту роль. Да ведь и Пушкину было нелегко. Вспомни, как яростно он хотел убить Дантеса, а ведь согласно христианским установлениям участие в дуэли вообще преступно, а смерть на дуэли приравнивается к самоубийству.

– Все правильно, – неожиданно вмешался Донцов, – поэтому когда к митрополиту Петербургскому Серафиму обратился устроитель похорон граф Строганов, то иерарх отказался отпевать Пушкина. Более того – он вообще не хотел разрешать церковные похороны!

– Верно, – кивнул Воронцов, – хотя похороны с отпеванием все-таки состоялись. Однако мы сейчас говорим о другом. Нам надо увидеть Пушкина, – и он указал на Сергея, – в момент священного таинства, когда на него снисходит благодать Святого Духа. Причем священник, – и режиссер обернулся к стоявшему рядом Донцову, – является не свидетелем, а проводником между Богом и Пушкиным, ходатайствуя перед первым за страждущую душу последнего. Итак, начали, репетируем приход отца Петра.

Повинуясь знаку Воронцова, «священник» опустился на стул рядом с лежащим «Пушкиным» и поздоровался.

– Здравствуйте, святой отец, – тяжело отвечал тот.

– Я пришел исповедовать вас и причастить.

– Знаю, и давно готов к этому.

– Но прежде чем я начну читать молебный канон ко Господу нашему Иисусу Христу и Пречистой Богородице, хочу спросить: не припомните ли вы каких-либо грехов, забытых или утаенных, или злобы на ближнего и прочих?

Сергей глубоко задумался, отчего возникла долгая пауза.

– Вам трудно говорить? – участливо поинтересовался «отец Петр».

– Да, трудно. Я грешен, но грех мой не в злобе или преступлении, а во мне самом.

– Облегчите душу, ибо я выслушаю от вас все.

– Всю жизнь я занимался созданием красоты, но с детских лет ко мне приставлен был спутник – мой Демон, который постоянно зачеркивал и портил всю мою работу. Я с ним боролся и борюсь до сих пор, но силы явно не равны.

– Так или иначе, но во всех нас сидит демон. И одолеть его можно, только идя к Господу Богу с открытым сердцем.

– Однако это еще не все, отец Петр. Есть и гораздо больший грех.

– Скажите мне о нем.

– Благодаря предсказанию гадалки я всегда знал, что умру насильственной смертью молодым через жену свою. И вот этот час пробил, но я не готов к суду Божьему, и меня безудержно страшит смерть…

– Крепитесь, сын мой. – И тут Донцов, делая вид, что хочет пожать руку Сергея, незаметно сунул ему записку. – Но почему вы считаете себя не готовым к суду нашего всемилостивейшего Небесного Владыки?

И вновь Сергей ответил далеко не сразу, причем пауза была

вызвана сразу двумя обстоятельствами. Во-первых, он с удивлением смотрел на «священника», сжимая в руке его записку; во-вторых, сидевшие в зале Наташа и Никита начали шептаться, что вновь пробудило его ревность. Наконец, когда дальнейшее молчание стало невозможным, Сергей заговорил, но заговорил не как смиренный умирающий, а совсем иным тоном и произнося совсем иные слова…

– Да потому, отец Петр, что я влюблен и не желаю мириться с волею судьбы! Мне нужна сатисфакция! Да я своему обидчику голову разнесу!

– Это еще что такое? – вскакивая со своего места, завопил режиссер. – Что еще за отсебятина?! В пьесе идет совсем другой текст!

Не отвечая, Сергей поднялся с дивана, а его цепи с грохотом и лязгом обрушились на сцену.

– Александр Сергеевич, репетиция еще не закончена!

– Извините, но сегодня я просто не в состоянии…

– Что за чушь! Вы – профессиональный актер или жалкий любитель?

– Считайте, как вам угодно! – огрызнулся Сергей, лихорадочно одеваясь.

– Да ведь завтра премьера! – В голосе Воронцова послышался нескрываемый ужас.

– Ничего страшного, на премьеру я приду и отыграю, как надо! И вообще, уважаемый господин режиссер, у меня имеется свое видение игры предсмертных часов Пушкина!

– Объяснитесь! – с такой же вызывающей интонацией крикнул Воронцов.

– Пожалуйста! Вы считаете, что после дуэли в Пушкине умер безрассудный ревнивец, действовавший под влиянием страсти и так далее. Я же уверен, что в его последние часы Пушкина не отпускали воспоминания, связанные с предательством жены, которое и привело его к Черной речке. Я просто вижу, как он лежит терзаемый болью от ранения и вспоминает, к примеру, тот ноябрьский день, когда он получил пасквиль и когда его грызла не менее жгучая боль, но только душевная. Пушкин позвал к себе жену, – здесь Сергей кинул исступленный взгляд в сторону Наташи, словно рассказывал не о событиях давно минувших дней, но о том, что произошло совсем недавно, затем снова набросился на Воронцова, – и потребовал объяснений! И здесь она была вынуждена рассказать, что скрыла от него встречу в доме Полетики, якобы опасаясь его гнева и непредсказуемых действий. Когда Пушкин узнал о тайной встрече жены с Дантесом, он, естественно, пришел в бешенство! И поверьте мне, тогда она получила не только «дуру», но кое-что и покруче! И поделом ей! Я бы вообще неизвестно что сделал в такой миг! А когда Пушкин понял, что этот заграничный селадон небезразличен Гончаровой, зачем-то показавшей ему записки Дантеса, которые она бережно хранила в ларце, то наше «солнце» так орало на всю Мойку, что даже дворники офигели от его матюгов! И вот именно поэтому я собираюсь играть не инфантильного убогого, опустившего лапки от страха перед смертью, а по-настоящему ревнивого мужика, действовавшего под влиянием страсти и ненависти!

Не дожидаясь ответа со стороны слегка ошарашенного режиссера, Сергей развернулся и пошел прочь.

– Сергей, подожди! – окликнула его Наташа.

– Если хочешь, пойдем вместе со мной прямо сейчас! – И он остановился, глядя на нее со сцены.

– Старик, угомонись, – поддержал ее Никита, – не срывай репетицию.

– А с вами, господин Дантес-Барский, у меня будет отдельный разговор, но уже после премьеры, – с угрозой в голосе ответил «Пушкин», после чего вновь обратился к Наташе: – Так ты идешь?