Мост через вечность
Шрифт:
– Да. Он хочет воды.
Я принес чашку, чтобы посадить его, и стакан воды, чтобы напоить его.
– Спасибо тебе за этот цветок, – сказала она через некоторое время. – Спасибо за то, что ты извинился. И еще, Ричард, постарайся запомнить: если ты хочешь, чтобы кто-то остался в твоей жизни – никогда не относись к нему равнодушно!
Поздно во второй половине дня в пятницу она приземлилась, счастливая после полета. Она сияла и была прекрасна; она находилась в воздухе больше трех часов и села не потому, что не смогла найти восходящий поток, а потому, что планер был нужен другому
Слушая ее, я перемешал салат, подбрасывая его над тарелкой, и разделил его на две части.
– Я наблюдал снова, как ты приземлилась, – сказал я. – Как Мэри Кинозвезда перед камерой. Ты коснулась земли легко, как воробышек!
– Как бы мне хотелось, – сказала она, – чтобы у меня не было всех этих просчетов в последнем заходе. Или чтобы я не уходила в полынь в конце взлетной полосы. Ты слишком хорошего мнения обо мне.
И тем не менее она гордилась своим приземлением, я видел это. Когда ее хвалили, она часто переводила разговор на что-то близкое, но не совсем идеальное, чтобы смягчить шок от комплимента, который теперь легче было принять.
Сейчас, кажется, можно сказать ей, подумал я.
– Вук, мне кажется, что я хочу немножко полетать.
Она сразу поняла, что я имею в виду, испуганно взглянула на меня и $ + мне возможность изменить свое намерение в последнюю минуту, говоря со мной сразу на двух уровнях.
– Сейчас летать не стоит. Воздушные потоки везде уже остыли.
Вместо того, чтобы отступить, я перешел в наступление.
– Я не имею в виду полет на планере. Я хочу уехать. После завтрашних соревнований. Как ты на это смотришь? Мне нужно побыть одному некоторое время. И тебе тоже, правда?
Она положила вилку и села на кровать.
– Куда ты летишь?
– Еще не знаю. Это неважно. Куда угодно. Мне просто, наверное, нужно побыть одному недельку-другую.
Пожалуйста, пожелай мне удачи, думал я. Пожалуйста, скажи, что ты сама тоже хочешь побыть одна. Может быть, вернуться и сказать что-нибудь для телевидения в Лос-Анжелесе?
Она посмотрела на меня, и на ее лице отразился вопрос.
– За исключением нескольких конфликтов, мы провели здесь самое счастливое время в жизни, мы более счастливы сейчас, чем когда-либо раньше, и вдруг ты хочешь сбежать куда-то и побыть одному? Действительно ли ты стремишься к одиночеству, или хочешь встретиться с одной из своих женщин, чтобы потом снова вернуться ко мне?
– Это несправедливо с твоей стороны, Лесли! Я пообещал меняться – и я уже изменился. Я пообещал, что других женщин не будет, и их нет. Если бы мы не выдержали нашего испытания, если бы я захотел увидеть кого-то другого, я бы сказал тебе. Ты ведь знаешь, что я достаточно жесток, чтобы сделать это.
– Да, я знаю. – Красивые тени и полутени на ее лице не выражали ничего: ее ум сортировал, перебирал со скоростью света: причины, предлоги, возможности, альтернативы.
Я считал, что ей следовало быть готовой к этому рано или поздно. Мой циничный разрушитель – этот змей, обитающий в моем уме, – сомневался в том, что наш эксперимент продлится больше, чем две недели, а мы уже жили в трейлере больше шести месяцев, и ни
– Лесли, послушай. Что плохого в том, чтобы нам расстаться на некоторое время? Ведь самое убийственное из всего, что случается в браке:
– О боже мой, он снова за свое! Если я должна выслушивать снова всю эту тираду о причинах, по которым ты не любишь: – она подняла руку, чтобы остановить меня.
– : Я знаю, что ты терпеть не можешь слова «любовь», потому что весь его смысл исковеркан, как ты мне говорил уже сотню раз. Ты никогда не говоришь его, но я воспользуюсь им сейчас!: вся эта тирада о причинах имеется у тебя потому, что ты не любишь никого, кроме неба и своего аэроплана! Если я должна буду снова это выслушивать, я начну кричать!
Я сидел спокойно, пытаясь поставить себя на ее место и понять ее ошибку. Что может быть плохого в том, чтобы устроить друг другу каникулы? Почему идея о временной разлуке так сильно пугает ее?
– Для того, чтобы кричать, тебе придется повысить голос, – сказал я с улыбкой; думая про себя, что если я могу шутить, когда речь идет о моих священных правилах, то значит, мы приближаемся к не таким уж и плохим временам.
Но она отказывалась улыбаться.
– Пошел ты со своими идиотскими правилами! Долго ли ты – о Боже! – долго ли ты еще будешь носиться с ними?
Меня охватил гнев.
– Если бы они были неправильны, я бы не стал тебе ничего говорить о них. Неужели ты не видишь? Они значат очень много для меня; они истинны для меня; я очень долго жил с их помощью! И пожалуйста, выбирай слова, *.#$ говоришь со мной.
– Ты еще будешь указывать, как мне говорить! Я могу, черт побери, говорить все, что мне, черт побери, захочется!
– Ты, конечно, свободна говорить так, Лесли, но я не обязан слушать:
– О, снова эта твоя глупая гордость!
– Если и есть что-то, чего я не выношу, – то это такое обращение!
– А если есть что-то, чего я не выношу, то это когда меня ПОКИДАЮТ! – Она закрыла лицо руками, а ее волосы опустились, как золотой занавес, и спрятали от меня ее страдание.
– Покидают? – спросил я. – Вук, я не собираюсь покидать тебя! Я только хотел:
– Собирайся! И я не выношу: быть покинутой – Слова тонули в рыданиях, за золотым занавесом.
Я встал из-за стола, сел рядом с ней на кровать и придвинулся к съежившемуся комочку ее тела. Она не оттолкнула меня, она не переставала плакать.
В этот момент она превратилась в ту маленькую девочку, которая была когда-то, и никогда не исчезала и которая чувствовала себя покинутой, покинутой, покинутой всеми после развода родителей. После этого она встречалась с ними и любила их обоих, но раны, полученные ею в детстве, никогда не заживали.
Лесли добилась всего в своей жизни сама, всегда жила в одиночестве и была счастлива одна. А теперь она подумала, что после стольких месяцев, проведенных вместе со мной, она полностью потеряла всю ту свою независимость, которая связывалась у нее с самостоятельностью. У нее тоже были стены, и вот я натолкнулся на них.