Московские эбани
Шрифт:
— Но вы единственная за все время работы, кому вот так срочно потребовался диван-кровать, но это же не хлеб! Согласитесь, не будем же мы, в ожидании подобных вам, содержать целую службу, — вежливо ответил менеджер.
Мне нужен хотя бы самый обыкновенный диван! — воскликнула Виктория, отчаянно соображая сколько времени потеряла зря.
И тут зазвонил дверной звонок. Думая, что это уже вернулся её сын, она распахнула дверь, но перед ней стояла какая-то стена. Сначала ей показалось, что её замуровали, но потом стена зашевелилась, начала разворачиваться боком и на неё пошел диван.
— Что это?
— Что это значит? — уже небезадресно понизила она тон своего голоса и уставилась на Вадима.
— Ну, тебе же был нужен диван. Вот я и решил занести его тебе по дороге.
Рабочие, как и прежде, разделяли их махиной дивана, и она смотрела в немом недоумении на эту конструкцию, на Вадима.
— Ой, спасибо! Сейчас я вам деньги отдам, — пришла она в себя.
— Ну вот. Так хорошо поговорили вчера, а ты — деньги…
— Нет. Возьмите деньги. — И она побежала в комнату за деньгами. Когда вернулась, поняла, что не сможет прорваться через диван к Вадиму. Надавила на диван, стремясь остановить неотвратимый «подарочек».
— Я застрял. Окончательно. — Слышался голос рабочего из-за дивана. Все, Вадик, сваливаем, а то она меня им в конец задавит.
— Ах! Вы ещё и знакомы! У вас целая компания! — взвилась Виктория, Цирк решили устроить! И дружков в статисты притащили! Уж не собираетесь ли вы тут поселиться? — и начала им давить на Вадимовых дружков.
— Я-то не прочь, но ты же не позволишь. Так что спи спокойно. Пока.
— Что?! Нет. Не надо мне такого подарочка! — Она с большей силой надавила на матрас дивана, но видимо сил у неё было маловато и, отлетев от живо сопротивляющейся плоскости в дальний угол комнаты, увидела, как в диван въехал проем комнатной двери.
— Ставить-то куда? — спросил Борис-фотограф столь спокойно, что она поняла, что зря надеялась на то, что рабочие растеряются и с криком: "разбирайтесь сами" убегут. Этот тип как зомбированный продолжал втаскивать матрас в комнату, даже не дождавшись её ответа, второй, похожий, на сморщенного панка, вообще, казалось, ничего не видел.
— Заберите, заберите свой диван! — вновь кинулась на диван Виктория, попыталась, приподнят его, двинуть к выходу, но не смогла и от бессилия заплакала.
— Она плачет тут, видишь ли, — Борис обернулся к Вадиму, так и не переступившему её порога, а лишь заглядывающему в её квартиру, — Что делать?
— Бежим!
Входная дверь хлопнула, и Виктория осталась одна. Ах — так! Заговорила она сама с собою. — Ну, я сейчас тебе этот диван на голову скину, — и поставив невероятным усилием диван на ребро начала двигать его к балконной двери. Я тебе его на крышу машины ра-авнехонько положу, так что у тебя самого съедет крыша раз и навсегда. Я не позволю! Я никому не позволю вторгаться так бесцеремонно в мою частную жизнь!
— Мама! В чем диван-то виноват?
Виктория оглянулась — на пороге стоял её великовозрастный сын.
— О! Митя! — кинулась она к нему. —
— Ну ладно, успокойся, мам. Что все-таки происходит? Давай по порядку.
— Во-первых… — она глубоко задумалась на мгновение и поняла, что во-первых: — соседка, та, что Зина, отравилась газом. Это самоубийство. И дочку свою.
— Насмерть?
— Нет — её удалось спасти. Я была у неё квартире — там такая нищета! Она что — совсем одинока? И откуда она вообще взялась?
— Кажется, у неё никого нет. Она сюда в году девяносто четвертом или девяносто пятом переехала. Не помню. Да и сталкивался я с ней редко. Так… лохушка какая-то. По мелочам занимает и вроде отдает.
— Никого нет… Надо завтра же её навестить.
— А диван откуда?
— А… диван?.. — Рассеянно взглянула на диван, поставленный на попа, Виктория, набрав воздуха полные легкие, победно выдохнула: — Не перевелись ещё в России романтики! Ну-ка помоги поставить его вон в тот угол.
ГЛАВА 7
Когда Виктория проходила мимо сквера между кирпичной башней-девятиэтажкой и сталинским шестиэтажным домом, которыми начинался ряд домов после виадука на берегу Яузы, она увидела странную картину: прямо на снегу под заснеженными, жилистыми деревьями стоял закрытый розовый гроб, на нем бутылки с водкой, закуска. Парни, бродившие вокруг импровизированного стола с пластиковыми стаканами в руках, как ни в чем ни бывало, подходили к гробу, брали с него разложенные бутерброды и топтались вокруг.
С детства вид гроба вызывал у Виктории полуобморочное состояние. Она с трудом подавила в себе шоковое помутнение и спросила проходившего мимо пьяненького мужичонку:
— Простите, а что это значит?
— А, — оглянулся он на компанию своих приятелей: — Дело обычное. Бабка у Димки померла. Деньги на перевозку вчера не собрали. А теперь уж собрали, да она только ночью приедет. А бабка в тепле вонять начала. Вот они её и вынесли.
Сколько помнила себя Виктория — такого она не видела. Впрочем, этот бытовой сюрреализм слишком уж естественно вписывался в эту местность. Ведь недаром, впервые оказавшись, здесь — была очарована этой странной местностью. Покой был — как во времена её детства: мужички играли за столом в домино; женщины расхаживали по двору в домашних тапочках и халатах; деревья росли не стриженными — как хотели; сытые дворняги бродили, где хотели; кошки не боялись ни собак, ни людей и грелись на солнышке в расслабленных позах. Где-то с огородов, что на берегу Яузы, в, так называемом, нахал-строе, нечто подобное она видела только в Барселоне, прокукарекал петух, над головой прокружила стая голубей — явно из голубятни… И все — Виктория захотела жить здесь — где никто никому не мешает, никого не строит ни в какие ряды, где люди, кошки, собаки мирно живут — как хотят, проявляясь непривычно свободно также, как это было в той, другой Москве, в Москве времен её детства. А ведь не окраинные выселки, не район лимитчиков, совсем недалеко от центра процветал этот этнографический заповедник. Потому и переехала, разменяв с бывшим мужем квартиру.