Московские эбани

Сулима Елена

Вадим тряхнул головой, пытаясь тоже пробудиться, и сосредоточился, а она продолжала:

— Но пробудилась я так, словно перешла поле сна, по другую его сторону в новой жизни, понимая, что никогда мне уже не вернуться в свое прошлое, потому, что теперь оно, прошлое, стало для меня сном. Но я осталась той же. Я всегда боялась коров. Их покорная тупость в глазах всегда приводила меня в состояние панического отвращения. Но коровы все равно напоминали о прошлом! Я вышла из джипа и корова потянулась ко мне с такой парной нежностью!… Я тут же вспомнила! Вспомнила сразу все удушающие кошмары того, сна. То есть, моей прошлой жизни, но все равно сна — начала моего прошлого окружения: нянек в яслях, топающих в огромных войлочных тапочках, то требующих от тебя размахивать флажком, кружа за всеми детьми по кругу, то садиться, пардон на

горшок, когда ты не хочешь — я помню себя с рождения. Помню запах из-под их подолов, чужеродное плотское тепло их мягких тел, когда они, усадив меня на колени, одевали в какую-то неудобную, душную одежду, а их груди — что вымя, в которых можно утонуть, как они душно обволакивали меня! После них я с детства ненавидела, когда меня обнимают этакими всепоглощающими, удушающими объятиями, даже мама. Я чувствовала всегда в такие моменты, что растворяюсь и исчезаю, задыхаюсь и борюсь за то, чтобы вырвать свое «Я» из небытия.

— Понял намек. Понял. — Закивал Вадим. — Я был удушающе теплым, когда предложил тебе лечь рядом?

— Вы?.. — Она рассеяно отмахнулась и, встав из-за стола, отошла к окну. Вадиму показалось, что теперь он понял, почему она так часто всматривается в окно — не верит новым декорациям своей жизни. А она продолжала, говоря в пол оборота: — Коровы всегда были символом животного, глушащего человеческие, эстетические начала материнства. Я с детства ненавидела молоко, которым меня поили насильно, а от парного меня рвало. Вот видите, какая я патологичная.

— А в этом что-то есть. — Закивал Вадим, — Кажется апостол Павел, сказал, что настоящих мужчин нельзя кормить молоком — настоящего мужчину кормят мясом.

— Я вроде бы женщина, — бросила Виктория с укоризной.

— Зато настоящая.

— Вы меня перебили. Я потеряла внутренний темп.

— Коровы вызвали у тебя знакомое чувство, потому что все вокруг тебя было столь другое, что ты не могла понять как на что реагировать. Напомнил он.

— Да. Вот, видите, какой вы тонкий психолог. Даже не поверишь, что вы могли вот так запросто залезть в постель к малознакомой женщине.

— Но, прости, дурака! Ты уже немало… Ты уже для меня очень много чего!.. С первого взгляда!

— С первого взгляда? А я вам не верю. В первый же момент вы пошли на обман.

— Но каким образом я ещё мог к тебе подойти поближе! Ведь я влюбился в тебя с первого взгляда.

— Нет, нет… — замотала она головой, словно испугалась. — Нет! Есть одна сила, с которой тигр бросается и на кролика, и на буйвола, и вообще себя чувствует тигром — это сила искренности. Так говорят на востоке! воскликнула она и добавила твердо, — Там, где я жила. По-настоящему. Без и этой силы ничего настоящего не может быть! А ты поступил неискренне, ища предлог, прикинувшись кем-то…

— Но так получилось! Я не виноват, это Иван! Он даже ничего толком и не знает о тебе. А я почувствовал — больше!..

— Что больше? Чем что? Не стройте иллюзий. — она снова перешла на "вы", — Я человек малоинтересный, потому что не умею развлекаться, отдыхать. Впрочем, вся моя жизнь последние годы — сплошной отдых, потому, что мне нравился каждый мой день. С того самого момента, когда я очнулась, я вдруг четко поняла, что я живу, что я живая… Я — есть! Все остальное как река протекающая мимо. Я ловлю воду этой реки времени и выжимаю из неё камень — так пишутся у меня картины.

Я и сама стала цельной как камень, и ничто не могло уже разболтать меня словно какую-то взвесь в сосуде.

— Скажи… — наклонился к ней через стол, ухватив за запястье проплывающей мимо руки с дымящейся сигаретой, — Скажи мне только, кто я?

— Ты?.. — она отшатнулась.

— Да я. Ну… по этим, по древним египтянам.

— По разделению египетских жрецов?

— Да. Земли? Или все же…

— Да не зацикливайся. Древнего Египта уже нет.

— Но все-таки?

— Ты — фифти-фифти.

— То есть как?

— Так. Просто. В тебе борются два начала. Когда-нибудь одно победит.

— Какое?!

— Трудно сказать. Но для того чтобы победило одно не надо прикладывать никаких усилий. Больше я тебе ничего не скажу.

— Я понял. Но там, в Африке, там также делился мир людей для тебя?

— И да, и нет. Там были другие точки отсчета. Там мир людей делился на эмоционирующих инстинктивных деструкторов и конструкторов-инструкторов. И те, и другие были далеки от меня. Люди жили в моей жизни, но

я не жила среди них! Их жизнь была там, за забором, а на воротах этого забора был нарисован пистолет. Это расшифровывалось просто: "Любое проникновение стреляю стразу". Конечно, я не собиралась стрелять. Эта табличка весела всегда. Такова местная традиция белых. Отсюда и начинался мир, в нюансы которого мне не хотелось вникать, хотя приходилось знать о происходящем. Там каждый день было происшествие, каждый день было кого, и чем позабавить. Был повод для разговоров, обсуждений и даже нервотрепки. По телевизору шли телесериалы мелодраматического жанра, а на улицах то — громкие конвульсии очередной Кармен, то — натуральные боевики. И когда я спрашивала, о том, что там, то мне моя негритянка, Нага, отвечала коротко: «Эбони».

"Эбони, так эбани" — соглашалась я, не думая о смысле этого слова, которое чуть искажала, заменив «о» на «а». Таким образом, звучание его становилось столь сходно с нашим матерным словом, которым можно охарактеризовать фактически всех — от дурака, до гения, от простого труженика до президента, что я удовлетворялась её кратким объяснением. Чтобы не происходило на улице, базаре, в телепередачах про ежедневный криминал, если кто-то кричал вдалеке — все было: эбани. Так и стало для меня называться все этим словом. А потом я узнала, что на слово «негр», "блэк", да хоть «вайт» — местные обижаются. Но эбони — это как бы не цвет, хотя тоже означает черный — помнишь, "черное дерево" — эбонитовое дерево. Мое же «эбани» стало нечто большее — это мир, в который лучше не заглядывать. Нага вырвалась из него и очень гордилась этим. Ты понимаешь, на какую букву я про себя заменяла букву «Э»?

— На "Е"?.. — Совершенно обалдело, произнес Вадим, чувствуя себя первоклассником, говорящим о запретном. Он даже испытал детское чувство гордости от того, что она, вновь забывшись, сказала ему «Ты». И слушал её заворожено:

— Все страсти за моим забором — независимо от цвета кожи артистов человеческой комедии — были для меня миром эбани — их бред был не способен волновать меня. Мне всегда казалось, что они его выдумывают специально как бы натворить нечто такое, чтобы ничего не создать, лишь бы рушить, а не созидать. Но это не люди земли или те, что с божественным вдохновением. Нет — среди них могут быть и те, и другие, но суть любого их действия разрушение. Они специалисты — рушить все и вся. Рушить сексуальностью души; рушить амбициями порядок; рушить, крушить порядком творчество и вдохновение. Творчеством и вдохновением защитное поле табу. О! Вы даже не представляете, сколько способов разрушения существует в этом мире животным началом рушат любовь, любовью к женщине — материнские начала… Разнузданным материнством — взрослость. А межнациональные или внутриплеменные разборки! И так без конца! Оставьте меня со своими страстями! Я не хочу принимать участие в постоянном процессе всеобщего погрома! И пусть он незаметен. Я хочу писать картины! Нет. Вы мне скажите, Вадим, — снова она акцентировала это отстраняющее "Вы", — Здесь что?.. Все также нет четких границ межу «эбани» и человеком, от слова "чело"?!. Я-то думала за эти годы все изменилось и наконец-таки стало ясно — кто есть кто. Ан — нет. Вы со своими приятелями блефуете, прикидываясь людьми, с которыми можно разговаривать нормально и о деле, а выходит, пошло подстраиваете мне какую-то ловушку, прикинувшись специалистом арт-бизнеса. Мне стыдно быть свидетелем вашей эбанитости!.

— Нет. Все было не так. Не так. Но я имею некоторое отношение к… Я… вовсе не такой… Я сейчас — вскочил Вадим и вышел в туалет. Ему не хотелось врать, и пришлось выдержать паузу умолчания, чтобы не сказать правду.

ГЛАВА 4

А дело было простое. Сидел он в одном из облюбованных богемой кафе с Борисом фотографом, давно пропившему свой последний гонорар, а быть может и аппаратуру, и уже более года перебивавшемся на вспомоществование, поступающее за мелкие услуги от меценатствующего по отношению к нему Вадима. Сидели, вальяжно вытянув под столом ноги, развалившись на стульях, попивали водочку, болтали, можно сказать, ни о чем. Подошел Иван, развалился рядом, нога на ногу, поглядывает на них в полупрофиль, словно сытый горный орел только что обожравшийся труповщинки, и сообщает, как бы вскользь, что этой ночью он переспал уже с тысячной женщиной.