Морок
Шрифт:
— Почему? — тупо спросила я, не в силах замаскировать тоскливую интонацию.
— Потому что им нечего делать в нашей дыре.
— Но ведь они сюда собирались. Приезжали договариваться.
— Вот именно. Приехали, посмотрели — и им хватило двух часов, чтобы понять, что нечего тут искать.
— Начальство сказало, они вернутся, их интересует наше славное прошлое. И тревогу пока никто не отменял.
—
Еще утром в понедельник Лев Иванович устроил общее собрание коллектива управления и снабдил нас подробными инструкциями по поводу того, как себя вести в общении с иностранными телевизионщиками. Что говорить, о чем умалчивать, что им показывать и как сберечь единственную на данный момент государственную тайну, находящуюся в нашем распоряжении, — что наш славный научный центр с богатыми традициями и великим прошлым дышит на ладан.
— Лен, я тогда, наверное, не останусь! — сказала я, нарезая тонкими ломтиками пахнущий далеким летом свежий огурец.
Я спиной чувствовала, как напряглась Земляникина. Правда, ахов и охов я от нее не ожидала, иначе ничего не стала бы говорить. Я еще ничего для себя не решила, но мне не нужно, чтобы кто-то меня уговаривал.
— Что ты имеешь в виду? — мрачно спросила сослуживица.
— Я имею в виду, — сказала я, взявшись за свежую помидорину и не оборачиваясь, — что, если они так и не приедут, я, может быть, уйду с работы. Грустно, что мы совсем уж никому не нужны и неинтересны.
— Куда пойдешь? — деловито осведомилась та.
— Не решила еще. Я и уходить-то еще не решила. Если уволюсь — начну искать другое место. Не могу одновременно… — Я задумалась, почему, собственно, не могу, и вслух произнесла ответ: — Сил нет!
— Но ты знаешь, чего хочешь?
Я улыбнулась, повернулась к Лене:
— Замуж хочу!..
— Делов-то… — протянула Земляникина.
— …Только за очень хорошего человека, за любимого, — уточнила я.
— Размечталась, — закрыла моя сослуживица лирическую тему и продолжила допрос: — На что жить собираешься? Тебе хватит Малышкиных уроков?
— Не хватит. Но меня это совершенно не волнует.
Я задумалась: ну как объяснить?!
— Понимаешь, я давно разучилась оставаться без денег. Я, наверное, очень прижимистая. Вроде бы и не коплю специально, но в кошельке всегда найдется что-нибудь на черный день. Иной раз кажется — все потратила; иду в магазин, думаю, как бы на буханку хлеба наскрести, заглядываю в кошелек — а там полтинник завалялся!
— Все ищут неразменную купюру, а она у тебя, оказывается! — недоверчиво
— Лен, поверь, я не хвалюсь. Хвалиться-то нечем. То, что я не умею считать деньги, — это же плохо. Но, с другой стороны… Понимаешь, я бывала в очень тяжелых ситуациях. Гораздо хуже, чем нынешняя. Вспомнить страшно, как я в Шотландии… без работы, без жилья, с непродленной визой в паспорте… Я разучилась бояться. Разучилась бояться нищеты: от сумы да от тюрьмы никогда не зарекаюсь. Приспичит — пойду с сумой. Я теперь гораздо больше боюсь бессмысленной работы, бесполезного существования. С Малышкой заниматься — в этом есть смысл, а мы тут что?
— Ну, поставь какой-нибудь гениальный эксперимент, — неуверенно предложила сослуживица.
— Я, Лен, конечно, талантлива, но не гениальна. Я не могу поставить эксперимент, который не требовал бы материальной базы и материальных же вложений. А все, что смогу придумать и провести, будет никому не нужной кустарщиной!
Неопределенная полуулыбка на лице собеседницы, как зеркало, отразила мою ложь.
— Лен, я хочу дома сидеть и… детей… воспитывать, — признала я очевидное и, конечно, расплакалась. — И мужу рубашки гладить, — добавила до кучи еще одну извечную бабью мечту и побрела к раковине — смывать тушь.
Земляникина на мой концерт реагировала стоически: привыкла. Она как ни в чем не бывало продолжила расспрашивать меня в рамках интересующего ее вопроса:
— Ты правда собираешься уходить? И правда из-за этих иностранцев?
— Я еще не знаю, соберусь ли. Но правда из-за них. Когда сказали, что у нас будут снимать, в этом было что-то такое свежее, радостное, необычное. На контрасте сразу высветились все наши бестолковые пустые будни. То есть, извини, мои — не наши. Это я свою жизнь не умею расцветить и наполнить. Я буду учиться…
Чтобы отбить атаку депрессии, достала из рукава дубленки свой любимый шарфик и обмотала его вокруг шеи. В таком виде, с уже высохшими, хотя еще красными глазами, села за стол. Мне было стыдно за неуместный рев и испорченное перед едой настроение. Чтобы сгладить неловкость, болтала больше обычного. Мы снова вернулись к теме «неразменной купюры».
— Кстати, Лен, ты заметила, часто стали попадаться бумажные деньги с какими-нибудь красивыми надписями. Я много раз встречала — с готическими надписями, непонятными.
— Разве? Я не приглядывалась.
— В новостях говорили, что такая надпись — примета «неразменной купюры».
— Подделки.
— Ну, разве я говорю, будто держала в руках настоящую?
— Да нет никакой волшебной купюры. Я лично ни секунды не верю, — заявила Земляникина. — Людям просто не о чем поговорить, вот и придумывают всякую ахинею.