Море соблазна
Шрифт:
– Ножки… Твои ножки… Обвей меня ими…
– Что? – Девушка вскрикнула, и лоно ее поглотило раскаленный упругий и властный член.
Какое-то мгновение Дивон находился в полном беспамятстве и даже не мог шевельнуться. Чувствуя себя безумно сильным и отчаянно слабым одновременно, он готов был как умереть в эту минуту, так и совершить какой-нибудь немыслимый подвиг. На лице Фелисити блуждала небесная улыбка обладания.
Наконец он легко приподнял ее чуть выше и медленно закачался, не сводя глаз с рыжих кудрей, закрывавших ее затуманенный взор. Дыхание
Вскоре волны оргазма стали проходить по ее изнемогающему телу, а с губ срываться безумные крики, которые капитан заглушал своим пересохшим ртом.
Его же собственная разрядка была настолько продолжительной и мощной, что оставила Дивона обессиленным и вымотанным так, как это умела делать лишь эта божественно-чувственная женщина. Вскоре он почувствовал прикосновение ее отяжелевших горячих грудей и, стряхнув с себя оцепенение, поднял девушку, чтобы отнести ее на кровать. Увы, он чуть было не упал, запутавшись в собственном белье. К счастью, ложе было недалеко, и капитан успел уронить туда Фелисити без какого-либо ущерба для обоих.
– Все в порядке? – спросил он, и сдавленный смешок был ему ответом. Он улыбнулся и, чертыхаясь, стал стягивать с ног упорно не хотевшие повиноваться панталоны. – Дьявольщина! – Пришлось все-таки оставить ее теплое податливое тело и сесть на кровать, чтобы снять сначала сапоги, а затем и все остальное.
Обернувшись, Дивон увидел, что Фелисити смотрит на него широко распахнутыми синими глазами, а волосы ее, спутанные и прекрасные, лишь кое-где закреплены шпильками, а остальная масса, тускло сияя в темноте, покрывает простыни. Платье девушки было порвано и смято, бедра обнажены, но надменная Фелисити Уэнтворт, казалось, вовсе не обращала на подобные мелочи внимания – она неотрывно смотрела на капитана.
Он улыбался, готовый в любую минуту произнести какую-нибудь шутку, которая бы разрядила эту несколько натянутую ситуацию. Но затем ему стало не до шуток, и, как бы в ответ на безмолвный укор ее синих глаз, он невольно помрачнел и тихо сказал:
– Я не знаю, как это случилось… То есть я не понимаю, почему опять очутился в твоей постели. Может быть, я просто очень устал сегодня и душой и телом. Сегодня был такой ад… И для тебя, наверное, тоже… Позволь мне заснуть рядом, чтобы попытаться забыть все это…
Разумеется, если она прикажет, он уйдет – в этом Фелисити не сомневалась. Сколько можно обманывать бедную старушку! Он уйдет, а утром или признается вдове в совершенном обмане, или оставит ее в счастливом неведении – впрочем, это ее уже не касается, пусть выкручивается сам. Главное, чтобы сегодня ее уже никто больше не беспокоил.
Но ведь в глубине души она хочет, чтобы капитан остался. Что толку раздумывать о дне завтрашнем, когда она хочет насладиться его силой и красотой сегодня – хорошо это или плохо.
Дивон неотрывно смотрел на девушку, жилы на его шее вздулись, дыхание едва было слышно. Наконец она медленно и ласково протянула руки ему навстречу,
Фелисити держала его в объятиях, как ребенка, стараясь, чтобы он успокоился и заснул. На нее нахлынули воспоминания о минувшей битве, о том, как поначалу она старалась не смотреть на повозки с ранеными, прибывавшими из Секессионвиля, и как затем, осознав, что среди них может оказаться и Дивон, бросилась туда… И вот теперь он лежит у нее на руках живой и невредимый, спасенный ее молитвами.
Так продолжалось долго, и девушка подумала уже, что Дивон уснул, но, как только она пошевелилась, чтобы освободить одну руку от тяжести его тела, капитан мгновенно приподнял голову – и в глазах его не было и тени обычной насмешливой улыбки.
– Прости, – прошептал он, – я понимаю, тебе так неудобно.
Она покачала головой в знак протеста, но Дивон остановил ее.
– И к тому же ты все еще в этом тесноватом наряде. – С этими словами Дивон повернул ее спиной к себе и осторожно, не торопясь, принялся расстегивать длинный ряд пуговиц на платье.
Он раздел Фелисити с величайшей нежностью, и она не испытала ни малейшего стыда даже тогда, когда Дивон уложил ее, обнаженную, на белые простыни и залюбовался ею в мерцающем свете зажженных свечей. Взгляд его был восхищенным и жарким, но он не прикоснулся к ней и даже не попытался поцеловать.
Одну за другой он вытащил шпильки из ее кудрей и свободно уложил волосы в круг на белоснежной подушке.
– Мне так нравится оттенок твоих волос, – тихо проговорил он, и Фелисити почувствовала, что это самый прекрасный комплимент, который она когда-либо получала по поводу своей внешности.
Но самым главным было то, что цену ее красоты дал ей ощутить именно он, Дивон. Он лелеял ее, оберегал, ценил.
Все это, конечно, самообман. Никогда он ее не лелеял; да и оберегал лишь потому, что они вынуждены были путешествовать в мире, полном опасностей. Что же касается понятия «ценил», то в этом Фелисити сомневалась как раз больше всего и поэтому постаралась не останавливаться на этой мысли.
Впрочем, подобные рассуждения не имели смысла – особенно в эту ночь – в ночь, о которой она мечтала, которой ждала. А влюблена ли она в этого человека, Фелисити даже не задумывалась, ибо твердо знала, что любит лишь одного мужчину на свете, которого зовут… Иебедия. Разве не так?
Дивон поцеловал ее бровь, и она тихо вздохнула. Тогда он поднялся, подошел к комоду и задул свечу.
Затем он ловким движением опустил москитную сетку, оставляя их в уютном мирке, освещаемом лишь далекими звездами. Фелисити прижалась к Дивону, и он, обняв ее покрепче, через минуту уже спал крепким спокойным сном. А она лежала, наслаждаясь его запахом и окутанная его теплом, пока глаза ее не защипали неизвестно почему набежавшие слезы. Тогда блаженно заснула и она.
Казалось, Чарлстон изменился даже за короткое время их отсутствия.