Монах
Шрифт:
Именно туда отправился монах, покинув суматоху часовни, чтобы отвлечься от тягостного беспокойства. В самой глубине сада густая группа деревьев поманила его своей уединенной обособленностью, напоминающей об убежищах отшельников. Несколько составленных вместе каменных глыб образовали вход в искусственный грот, обросший мхом и плющом; по обе стороны его были скамьи из дерна, а с верхнего камня падал маленький естественный водопад. Вечерний покой властно захватил монаха, и он почувствовал, что его охватывает сладостная истома.
Он дошел уже до грота и хотел войти внутрь, чтобы отдохнуть, но отступил, видя, что там уже кто-то есть. На одной из скамей лежал человек; его поза выдавала усталость и безнадежность. Человек, не двигаясь,
— Ах, как я чувствую эту разницу между твоим счастливым покоем и своей жалкой участью! Как я был бы счастлив, если бы мог думать, как ты; если бы мог, как ты, смотреть на мир с отвращением и навеки похоронить себя в глухом одиночестве. Боже, каким благословением была бы для меня ненависть к людям!
— Что за странная мысль, Розарио, — сказал настоятель, решаясь войти в грот.
— Вы здесь, досточтимый отец! — воскликнул послушник, смущенно встав и резко опуская капюшон на лицо.
Амбросио сел на скамью и усадил юношу возле себя.
— Как вы можете, — сказал он, — так покорно предаваться столь печальному настроению? Поверьте мне, мизантропия — не самое плодотворное чувство. Почему вдруг она вас так манит?
— Отец мой, я прочел вот эти стихи, до сих пор я их не замечал, а свет луны позволил мне их разглядеть. О, как мне созвучны эти строки!
Говоря это, он указал на мраморную плиту, прикрепленную к противоположной стене. Там были выбиты такие строки:
МЫСЛИ ОТШЕЛЬНИКА
Кто б ни был ты, что этот стих открыл, Не думай, что пустынником я был, Скрываясь от былого преступленья, — Но так невыразимо отвращенье К тому, где ложь и ненависть живут, И где любовь безумием зовут, Что дни свои решил окончить тут.…
И пусть я сам тех звезд далеких свет, Смогу ль однажды, обернувшись к Богу, Что согревал меня, отправиться в дорогу И раствориться, свой свершив обет……
Конец стихотворения был изъеден плесенью и водой. Монах удивленно взглянул на Розарио.
— Розарио, вы и вправду удивляете меня. И это — ваши истинные чувства? Что общего между вами и этим отшельником-поэтом? Вы так мало цените счастье вашей нынешней жизни, что завидуете даже отшельнику? Подумайте об этом. Вы похваляетесь ненавистью к миру, но вы же не можете не ценить по достоинству, а оно стоит того, то избранное общество, в котором вы живете!
— Вот именно это, отец мой, и терзает меня! Насколько жизнь моя была бы счастливее, если бы она проходила среди людей порочных, людей, проклятых небом! Ах, зачем я увидел однажды сами стены этого монастыря!
— Что я слышу, Розарио? Я первый раз услышал от вас такие речи. Вы, значит, так мало цените уже и мою дружбу? Если бы вы никогда не увидели стен этого монастыря, вы никогда бы не встретили и меня — именно это вы хотите сказать?
— Ах, если бы я вас никогда не встречал! — внезапно вырвалось у юного послушника, который с жаром схватил руку Амбросио. — Лучше бы Бог ослепил меня, чтобы я никогда не увидел вас, или помог мне забыть тот день, когда я впервые вас встретил!
Произнеся эти слова, он побледнел и поспешил покинуть грот. С минуту Амбросио следил за ним взглядом, пытаясь понять причины его поведения. У него было искушение увидеть в этом приступ
Розарио поднял голову и стал внимательно прислушиваться.
— Вот так же, — сказал он с глубоким вздохом, — вот так же в последние месяцы своей несчастливой жизни моя сестра любила слушать соловья. Бедная Матильда! Она покоится теперь в могиле, и ее разбитое сердце никогда больше не забьется от любви!
— У вас была сестра?
— Увы, да, у меня была сестра. Но больше ее нет. Ее юность не выдержала обрушившегося на нее горя.
— Что же с ней случилось?
— Конечно, ее горе не вызовет у вас жалости. Вы никогда не познаете всех этих роковых страстей, жертвой которых стало ее сердце: нечастная любовь, страсть к существу, наделенному всеми добродетелями, к человеку, а вернее — к божеству, отравила ее существование. Благородство, честь, прекрасная репутация, богатая одаренность, добродетель — от этого воспламенилось бы самое бесчувственное сердце; моя сестра это увидела и осмелилась его полюбить, хотя никогда не питала ни малейшей надежды.
— Но почему же в таком случае она не могла надеяться на взаимность?
— До знакомства с ней Жюльен уже дал слово. Его невеста была изумительно прекрасной, почти божественной. И все же сестра не переставала его любить, и ради любви к жениху она стала поклоняться его невесте. Однажды утром ей удалось убежать из отчего дома в очень бедной одежде; она пришла наниматься служанкой к его возлюбленной, и ее взяли в дом. С этого момента она стала встречаться с ним каждый день. Она постаралась добиться милости хозяйки и преуспела в этом. Ее усердие привлекло внимание и Жюльена. Добродетельные сердца умеют быть благодарными, и он выделил Матильду среди ее товарок; но как-то раз она выдала себя, ведь любовь ее была слишком пылкой, чтобы оставаться тайной. Забывшись на миг, она призналась в своей страсти, но что получила она в ответ? Он был настолько предан своей супруге, что даже взгляд сочувствия, обращенный к другой, считал украденным у жены. Он прогнал от себя Матильду, запретил ей раз и навсегда являться к нему на глаза. Такая суровость разбила ее сердце, она вернулась к отцу, и через несколько месяцев ее опустили в могилу.
— Бедняжка! Действительно, судьба ее слишком сурова, а Жюльен слишком жесток.
— Вы и вправду так думаете, отец мой? — порывисто воскликнул послушник. — Вы полагаете, что он был слишком жесток?
— Без всякого сомнения, а ваша несчастная сестра вызывает у меня искреннюю симпатию.
— Она вызывает у вас симпатию? Но тогда, мой отец, не откажите мне в вашей: я заслуживаю ее не меньше, чем она, я жестоко страдаю. У моей сестры был один друг, друг истинный, который сочувствовал силе ее чувств и не упрекал ее в том, что она не может с ними совладать. Но я, я! У меня никого нет, ни одного друга. Я одинок. В этом огромном мире нет ни одного сердца, которое билось бы в унисон с моим!
Эти последние слова были прерваны рыданиями. Монах был так этим взволнован, что взял руку Розарио и с нежностью ее пожал.
— Вы говорите, ни одного друга? А я, разве я не друг вам? Может быть, вас смущает мой сан и мое облачение? Прошу вас в таком случае забыть обо всем этом и видеть во мне лишь отца или брата, каким бы я хотел для вас быть. Ведь я тоже очень привязан к вам, и в тот день, когда я вас увидел, я испытал чувства, которые мое сердце до того дня не знало. Поэтому гоните прочь ваши страхи, откройтесь мне, Розарио. Говорите же. Я достоин вашего доверия. Если моя помощь и мое сочувствие могут облегчить тяжесть вашей участи…