Монах
Шрифт:
Но эта новость ее как будто нисколько не обрадовала.
— Увы, отец мой, — ответила она, грустно качая головой. — Ваша доброта запоздала, судьба моя решена, и мы скоро расстанемся навсегда; но поверьте, я благодарна вам за ваше великодушие к несчастной, у которой почти нет на него прав.
Говоря это, она поднесла к глазам платок; ее капюшон наполовину откинулся. Амбросио заметил ее заострившиеся черты, ее глубоко провалившиеся глаза, огромные от лихорадки.
— Милосердный Боже! — воскликнул он. — Но вы же больны, Матильда, я вам пришлю отца Паблоса.
— Нет,
Она вошла в келью и затворила дверь. Настоятель, не медля ни минуты, послал ей лекаря и с нетерпением стал ждать, что тот скажет. Отец Паблос вернулся почти сразу же и сказал, что он ходил напрасно. Розарио не пустил его в келью. Такой ответ причинил Амбросио немалую боль; но на эту ночь он решил не обращать внимания на каприз Матильды; если же наутро ее состояние не улучшится, он настоит на том, чтобы отец Паблос ее осмотрел. Спать ему совсем не хотелось. Он открыл окно и стал любоваться игрой лунного света в волнах речки, которая текла поблизости от монастырских стен.
Вскоре безмятежность ночи и свежесть бриза погрузили его душу в меланхолию. Он снова стал вспоминать о красоте и нежности Матильды и пришел к выводу, что любовь, которую не питает надежда, не может жить долго. Сомнение тоже приведет к смерти любви, и Матильда кинется в объятия к какому-нибудь счастливцу, который будет удачливее его самого. Он вздрогнул, подумав о пустоте, которую эта потеря оставит в его сердце. Он с отвращением вспомнил свою однообразную монастырскую жизнь и мыслями перенесся в жизнь мирскую, которой был лишен.
Таковы были его мысли, которые были прерваны резким стуком в дверь. Он открыл, и вошел один из братии, во взгляде которого читались тревога и волнение.
— Скорее, досточтимый отец, — сказал он, — пойдем к юноше Розарио. Он хочет немедленно вас видеть: он на пороге смерти!
— Боже милостивый! Где отец Паблос? Почему он не рядом с ним? О, как я боюсь!
— Отец Паблос его видел, но его искусство уже бессильно. Он подозревает, что юноша отравился.
— Отравился? О несчастный! Вот этого-то я и боялся. Не будем терять ни минуты, может быть, еще есть надежда его спасти!
И он бросился к келье послушника. В комнате было уже много монахов. Отец Паблос, держа в руке какое-то снадобье, пытался заставить Розарио его принять. Остальные стояли вокруг и восхищались божественно прекрасным лицом, которое они увидели в первый раз.
Она была еще прелестнее, лицо ее не было ни бледным, ни измученным, напротив, алый румянец окрашивал ее щеки, и все лицо, как будто чем-то озаренное, дышало радостью и смирением. Увидев Амбросио, она воскликнула, указывая на дверь окружившим ее монахам:
— Вот он! Это он! Я вижу его снова перед близкой и последней разлукой! Отойдите от меня, братья мои, я должен поговорить наедине с Божьим посланцем!
Монахи немедля повиновались, и Матильда с настоятелем остались одни.
— Как вы посмели сделать это? — воскликнул монах, бросаясь к ней. — Значит,
Она улыбнулась, сжав его руку.
— Разве я была безрассудной? Я пожертвовала камнем ради алмаза. Моя смерть сохранит жизнь куда более драгоценную, чем моя, — ту, которая необходима миру. Я действительно отравлена, отец мой, но тем самым ядом, который совсем недавно был в ваших жилах!
— Матильда!
— То, что я вам сейчас скажу, я решилась сказать только на смертном одре. Вот и пришел этот миг. Вы ведь не забыли недавний укус тысяченожки; врачеватель оставил вас, объявив, что вы неизлечимы, но когда я осталась с вами одна, я сняла с вашей руки повязку и, прижавшись губами к ране, высосала яд, убивавший вас. Вы совершенно выздоровели, но яд перешел в меня, и самое малое через час я покину этот мир ради иного, лучшего, я надеюсь.
При этих словах настоятель испустил крик и на миг потерял сознание. Матильда приняла его в свои объятия. Но тут же, придя в себя, он сказал ей, теряя голову от неподдельной боли:
— Вы пожертвовали собой ради меня? Вы платите своей жизнью за выздоровление Амбросио? Матильда, скажите скорее, есть ли еще надежда? Нет ли какого-нибудь лекарства?
— Успокойтесь, мой единственный друг, да, есть одно средство, но оно опасно. Я боюсь применять его; оно ужасно, и это значило бы слишком дорого заплатить за право на жизнь, если только мне не будет позволено жить ради вас.
— Ну что же, живите, Матильда, да, живите для меня, живите же, горе мое и мое спасение!
Она порывисто схватила его руку и нежно ее поцеловала.
— Пусть так. Я больше не сопротивляюсь. Тот союз душ, о котором вы так великолепно говорили, пусть отныне соединит нас. Я отныне не мужчина для тебя, а ты для меня — не женщина; что значат глупые мирские понятия! Живите, Матильда, чего бы это ни стоило!
— Амбросио, теперь это невозможно. Я так жажду вас, что только смерть может меня успокоить. Милосердная рука сорвала покров, который скрывал от меня истину. Теперь я вижу в тебе не святого, но мужчину! Я люблю тебя всей плотью, а не только душой! К чему мне дружеские беседы, бесплотные чувства; я хочу тебя, в этой твоей земной оболочке, и именно потому, что я так тебя жажду, я и должна умереть. Ведь если я буду жить, пострадает твоя святость. Я буду для тебя искушением каждый миг, а мне лучше умереть, чем отказаться от обладания тобой!
— Что я слышу, Матильда! Вы ли это?
Но не успел он встать и сделать шаг к двери, как с криком, проникающим в самое сердце, она рванулась к нему и обхватила его обеими руками.
— О, не уходи, не бросай меня! Прости! Я знаю всю глубину моего падения, но потерпи еще несколько мгновений, и моя смерть освободит тебя!
— Несчастная! Мне не следовало бы даже слушать тебя, но не умирай, Матильда, умоляю, не умирай!
— Жить? А ты подумал, что для меня жить — значит покрыть себя позором, значит стать посланцем ада для тебя, стать орудием твоей гибели, да и своей тоже! Вот послушай, как бьется мое сердце!