Молния
Шрифт:
Отпечаток на бумаге получился выразительным и угрожающе строгим: "М О Л Н И Я".
24
Максиму хотелось увидеть свое "оружие" в деле, но идти на преждевременное открытое и сознательное "замыкание" он не торопился.
Ему важен был разговор со своими людьми, а не с жандармами. Однако Максим понимал, что такое "замыкание" может произойти неожиданно, помимо его желания и воли. Он готовился к этому, и теперь, когда оно, по-видимому, произошло, его это не удивило и не испугало. Он только хотел знать, где, как и почему это случилось и кто такой Савка Горобец.
Листовка
Сперва Максиму, как и всякому человеку, которому угрожает опасность, казалось, что все догадки и подозрения падают именно на него. А он - как под стеклянным колпаком, отовсюду его видно, стоит лишь пошевелиться - и он схвачен. Но это ощущение было у него лишь до тех пор, пока он не попробовал поставить себя на место тех, кто ищет... Да, он на виду, но ведь у тех, кто его ищет, глаза завязаны. Они могут только предполагать, а точно знать никак не могут.
А он, Максим, знает, что его ищут. Он может следить за каждым их движением и вовремя избегать расставленных ловушек. И не только избегать, но и нападать:
путать, сбивать со следа, наносить неожиданные удары!
Но для этого прежде всего надо все знать. И первым делом узнать - кто этот Савка Горобец? Надежная стена стала между "Молнией" и гестаповской командой золотозубого или тонюсенькая пленка из стекла, в которую только пальцем ткни - и она рассыплется? А может, просто случайный, ничего не знающий человек?
Галя до сих пор никогда не слышала о Савке Горобце, а у той тетки спрашивать не могла.
Леня Заброда и Сенька тоже никак не могли вспомнить такого имени.
Володя Пронин и Петр Нечиталюк ничего не могли сказать о Савке, они впервые о нем услышали.
Всем было сказано: прислушиваться к каждому слову врага, следить за каждым шагом полицаев и немцев, глаз не спускать с золотозубого - и обо всем как можно скорее докладывать ему, Максиму.
И было приказано: держаться настороже, чтоб никого не захватили врасплох. Лучше дома не ночевать, а есди негде больше, так, по крайней мере, ложиться спать в таком месте, чтоб в любой момент можно было ускользнуть из рук. Соблюдать комендантский час, затемно не шататься и лишний раз никому не попадаться на глаза.
А если кому-нибудь - или всем им - придется бежать, пусть собираются в левадах под Бережанкой, на сто пятнадцатом километре. Максима они найдут в железнодорожной будке путевого сторожа Яременко. Както Максим встретился со стариком на базаре и на всякий случай предупредил его. Не застанут в первый раз, пусть зайдут к старику через день. А если он там не объявится, что ж... Они
Одно только не может и не должно попасть в руки врагу - шрифт. Да что шрифт! Ни одна добытая с таким риском буковка не должна попасть в руки жандармов.
Ни одна не должна пропасть. Если даже только один из них останется на свободе, он должен спасти и сберечь типографию.
Потерять ее, отдать немцам - все равно что на фронте сдать оружие врагу или сдаться в плен с оружием в руках.
Все эти приказы и донесения шли от Максима и возвращались к нему по "цепочке" через Леню Заброду.
В тот день, когда Максим узнал от Гали, что произошло "замыкание", в брезентовой сумке под порогом амбулатории осталось всего двадцать пять листовок. Остальные Леня уже передал друзьям в селах или распространил через Сеньку по всему Скальному. Оставшаяся пачка ожидала посланца из соседнего Подлесненского района. Кто должен был прийти, Максим не спросил, только приказал Лене забрать у Пронина листовки и как можно скорее передать в Подлесненский район и попросить товарища две-три из них наклеить там в самых людных местах. Пусть золотозубый или еще кто пошевелит мозгами, где эти листовки напечатаны - в Скальном, в Подлесненском, а может, в каком другом месте.
Кроме того, Максим приказал Лене наклеить одну листовку на видном месте возле станции, а Сеньке Горецкому - на стене или на воротах сахарного завода. Клеить их надо было "насмерть" - так крепко, чтобы их нельзя было оторвать, чтоб целыми в руки жандармам они не попали.
– Пусть сдирают по кусочку, пусть поработают...
Ясно?.. Так-то, Радиобог. И еще скажи Сеньке, чтобы к приемнику в эти дни не подходил...
Ночевать в тот вечер Максим пошел к Кучеренкам.
О том, что он там иногда ночует, знали только Леня Заброда и Сенька Горецкий.
Спал Максим в тесной кухоньке, в углу между печкой и глухой стеной. Единственное крохотное кухонное окошко выходило в сад. Кроме двери в хату был в этой кухоньке еще выход в сени. А уже оттуда можно было вылезти на чердак или перейти на другую половину, которая так и осталась недостроенной и теперь служила Кучеренкам коровником...
В полночь, когда Максим, начитавшись изодранного, без начальных и последней страниц "Тиля Уленшпигеля", погасил коптилку, сдернул с окошка занавеску и начал уже было засыпать, кто-то тихо стукнул в раму.
"Пепел Клааса стучит в мое сердце-", - спокойно, сквозь сладкую первую дрему подумал Максим. Он угрелся на своем твердом топчане, и вылезать из-под одеяла не хотелось.
Он еще полежал, уговаривая себя, что этот стук ему только приснился. Поднялся, когда стукнули еще. Тихо, чтобы не побеспокоить хозяев вышел в сени и оттуда уже выглянул в сад.
Ночь стояла тихая, мороз крепчал, и небо было чистое и звездное. Снегу не было, но легкий иней прикрывал промерзшую землю, стволы и ветви вишен. У самого окна под раскидистой грушей виднелась чья-то невысокая фигура. Максим сразу узнал круглоголового и коренастого Сеньку Горецкого.