Молилась ли ты на ночь?
Шрифт:
– Санечка, это ты? – позвала женщина в потешных тапках, подслеповато щурясь.
Я вышла на свет лампочки, и она разочарованно сказала:
– Не ты…
Лифт с укоризненным гудением ушел вниз, за милиционерами. Пусть уж лучше они сами, без меня, расскажут несчастной женщине, где сейчас ее Санечка и что с ним. Ему я помочь уже ничем не могла, а вот судьба Томочки меня живо волновала. Мимо встревоженной женщины я шагнула к другой двери, открыла ее шире и вошла в квартиру, на ходу громко
– Тома! Ты дома?
Получился смешной стишок, но я даже не улыбнулась. Томочка не откликнулась, я заглянула в комнату – ее там не было.
На лестничной площадке стукнуло и заскрипело: прибыл лифт с прапорщиком и его напарником.
– Инна Борисовна, где вы? – позвали меня.
– Я здесь! – громко крикнула я.
Прапорщик Грицай, тяжело бухая форменными башмаками, протопал в квартиру.
– Ее нет! – растерянно сказала я, выглянув из комнаты.
Прапорщик быстро сориентировался и пошел в кухню.
– Она здесь! – пробурчал он оттуда, добавив к сказанному пару неинформативных, но эмоциональных ругательных слов.
Я поспешно прибежала на голос и уткнулась в широкую милицейскую спину.
– Не подходите, – угрюмо сказал Грицай.
– Но Томочка…
Я встала на цыпочки, поверх плеча прапорщика заглянула в кухню, ахнула и привалилась к стене.
Томочка, похожая на сломанную куклу Барби, лежала на полу, и даже неквалифицированной медсестре гражданской обороны было ясно, что она мертва.
Глаза ее были широко распахнуты, рот приоткрыт, между зубами высунулся кончик языка. Похоже, Томочку задушили.
– А вот и Дездемона, – в шоке прошептала я.
Прапорщик Грицай обернулся и подтвердил мою догадку:
– Девушку задушили и шею ей сломали.
– Это наверняка они, те мерзавцы из джипа! – вскричала я и заплакала, размазывая тушь по щекам.
Прапорщик обернулся, коротко взглянул на меня и не стал спрашивать, почему я решила, что убийца укатил на джипе и был он не один.
– Пройдите, Инна Борисовна, в комнату и подождите там, – сказал он мне и пошел к телефону.
Я послушно прошла в гостиную, села на диван, сложила руки на коленях и тихо заревела. Я оплакивала несчастную Томочку и ее прыщавого кавалера из соседней квартиры, до слез жалела его маму, которая уже билась в истерике, причитая: «Санечка, Саня, как же так?! Я не верю, не верю! Саня!» Звон своего мобильника я за собственным ревом услышала не сразу, а Трошкина, видно, звонила долго и успела разволноваться. На мое «Алло?», произнесенное слабым голосом, она с жаром вскричала:
– Слава богу! Наконец-то! Ну, что там у вас?
– У меня все нормально, а у Томочки шея сломана, – ответила я точно на поставленный вопрос.
– Шея сломана?!
В трубке послышались
– Дюха, еще одно убийство?
– Наверняка скажут специалисты, их уже вызвали, но на бытовую травму не похоже!
– Индюша? – в разговор вступила мамуля. – Мы сейчас на заправке, а потом приедем за тобой. Держись, мы скоро будем!
Опергруппа, однако, приехала еще скорее. Я сидела на диване, поджав ноги, чтобы не мешать перемещениям деловитых мужчин и дожидаясь, когда кто-нибудь из них соизволит обратить на меня внимание. Реветь в присутствии назнакомых людей, занятых работой, мне показалось неприличным, и я только шмыгала носом да задирала повыше голову, чтобы не дать пролиться набегающим на глаза слезам. Снова позвонила моя группа поддержки, чтобы голосом Зямы оповестить: наш «Форд» уже стоит во дворе Томочкиного дома. Я ответила, что придется немного подождать: я как раз получила от одного из деловитых мужчин интригующее предложение уединиться с ним в спальне.
Я, естественно, согласилась и с полчаса рассказывала молодому человеку о Томочке и ее поклонниках, в первую очередь – о господине Куконине и соседском юноше, уже покойном. Рассказала, что знала, об изнасиловании, о столкновении с толстым коротышкой в черном пальто тоже не забыла. По возможности подробно пересказала свой сегодняшний разговор с Томочкой. Собственно, больше мне нечего было сказать. Уяснив, что я не близкая подруга убитой, а всего лишь сослуживица, мой собеседник не стал мучать меня вопросами.
В десятом часу вечера, безобразно зареванная и морально убитая, я уже ехала домой. Зяма, мамуля и Алка сочувственно поглядывали на меня, но расспросами не донимали и с утешеньем не лезли.
Папулю, видимо, предупредили телефонным звонком, потому что он первым делом погладил меня по голове, как маленькую девочку, а вторым принес мне в постель фирменный чай с душистыми травками. Я его выпила, свернулась сиротливым калачиком, сунула сложенные корабликом ладошки под мокрую припухшую щеку и закрыла глаза. Папуля подоткнул мне одеяло, выключил свет и тихо ушел, плотно прикрыв дверь.
Приглушенно, как сквозь вату, до меня доносились голоса родственников, собравшихся в кухне. Слов я не различала, но в голосах звучала тревога. Мне же ужасно хотелось хоть на время забыть обо всех бедах и беспокойных загадках последних дней: «Упасть, забыться, умереть, уснуть…»
Эти слова из монолога Гамлета заставили меня вспомнить кое-что небезынтересное. Когда оперативники спросили, пропало ли что-нибудь из квартиры убитой Томочки, я ответила, что не знаю. Теперь же до меня вдруг дошло, что кое-что действительно пропало!