Молчание в октябре
Шрифт:
На другой день я вернулся домой. Моя мать сообщила мне, что отец уехал в Йемен на много месяцев и будет там руководить строительством турбогенератора. Она постаралась как можно лучше войти в роль одинокой, заботливой матери, особенно в течение той недели, когда развод моих родителей обсуждался на первых страницах цветных еженедельников. Однажды в воскресенье она даже испекла печенье. Но вскоре она снова стала проводить дни за закрытыми дверями своей спальни и часто возвращалась домой не раньше утра следующего дня. Однажды вечером, стоя перед зеркалом в прихожей и подкрашивая веки в ожидании, когда за ней придет такси, она вдруг обернулась ко мне и сказала так, словно это только что пришло ей в голову, что мой отец — тряпка и слюнтяй. Я хотел ответить, взять его под защиту, но промолчал, злясь за это на самого себя. Эти два коротких словечка так и повисли в воздухе, когда она, послав мне быстрый воздушный поцелуй, вышла к поджидавшей ее машине. Мы предоставили друг друга самим себе. Иногда она ночевала у своих то и дело меняющихся любовников, иногда они проводили ночь у нас в доме. Со мной они неизменно обращались с изысканной вежливостью, как будто я был взрослым человеком, и постепенно я привык к мельканию все новых лиц, появлявшихся в дверях спальни в утренние часы, когда я собирался в школу. Хотя я теперь вернулся к прежнему образу жизни, мое пребывание в разрушенной вилле все же стало поворотным пунктом в моем существовании. Моя эскапада стала известна всей школе, и в глазах остальных это смахивало на авантюру. Из замкнутого, странноватого чудака я превратился почти в героя. Кроме того, жить в доме было куда приятнее, чем обитать в разрушенной вилле. Когда я спустя несколько лет начал спать с девушками, то оценил эгоцентризм образа жизни моей матери. Ей было все равно, кто проводил ночь у меня в комнате, и ее лишь забавляло, что это редко бывала одна и та же девушка. По крайней мере, она была довольна, что ее сын не был тряпкой и слюнтяем.
Я научился вести себя так, как все. Научился правилам игры,
Когда я видел, как моя мать красит губы и осыпает лицо пудрой, перед тем как отправиться на свидание к своим любовникам, то невольно спрашивал себя, почему она когда-то жила с моим отцом. Впрочем, они ведь были так молоды, лишь немногим старше, чем теперь был я сам, всего лишь дети, заблудившиеся в светлые ночи. Быть может, это была лишь случайная ночь в дюнах или в снятой комнате, где у них произошла случайная, единственная встреча, краткое, упоительное, головокружительное свидание, которому они придали слишком много значения. А быть может, они кинулись друг другу в объятия потому, что им надоело болтаться с кем попало. Как бы то ни было, я невольно задавался вопросом, не появился ли я на свет вообще по недоразумению. Может, по представлениям матери, это должен был быть не я, а кто-то другой. Но по мере того как я превращался в красивого юношу, она стала больше интересоваться мной.
Она, поддразнивая, с любопытством выспрашивала меня о моих любовных приключениях и делала меня поверенным своих тайн, как будто мне впрямь было интересно слушать о том, когда, где и с кем она лежала в постели. Теперь мы с ней были товарищами, и я был единственный, кто, по ее словам, «понимал ее». Когда мой отец возвращался из своих зарубежных командировок, я навещал его в квартире, которую он снял в городе. Он, как и в былые времена, рассказывал мне о своих мостах и плотинах, но я слушал его рассеянно и отвечал уклончиво, когда он осторожно выспрашивал о том, как идут дела дома. Время, когда я мечтал о том, чтобы стоять рядом с ним на строительных площадках в жарких странах, внезапно отодвинулось куда-то далеко-далеко, и теперь, когда я получал его неизменно лаконичные и ничего не говорящие открытки, они казались мне столь же ребяческими, каким был я в те годы, когда прятал их в коробку под кроватью, чтобы потом перечитывать ночью, в часы бессонницы.
На спектакле он проснулся лишь тогда, когда артисты стали выходить на вызовы, но зато первым вскочил с места и стал аплодировать с особым усердием, точно хотел загладить свою дремоту во время представления, а моя мать тем временем вышла на сцену одна, приняла букет цветов, который ей передала пунцовая от смущения билетерша, и поклонилась восторженной публике с заученной скромностью. Впрочем, восторженность — это не то слово. Публика буквально исходила слюной от экстаза. Глаза зрителей сияли, точно у новообращенных христиан, они топали ногами и аплодировали так, что, казалось, готовы были содрать кожу с ладоней. Итак, моя мать снова добилась своего. И на этот раз ее ограниченный, но хорошо изученный и доведенный до совершенства набор патетических и вульгарных гримас внушил публике ощущение подлинности жизни, глубокой и удивительной жизни, а не того декорированного, дешевого и коварного подражания, от которого они отдохнули в этот вечер, а потом, когда зажжется свет, они снова вернутся домой, испытывая одновременно и блаженство, и чувство обделенности.
После того как мать в последний раз вышла на поклон, я и отец вместе с остальными особо приближенными собрались за кулисами на «небольшое торжество», о котором она не преминула напомнить, когда звонила мне. Я держался чуть позади, наблюдая, как она с двусмысленной улыбкой подставила отцу щеку, чтобы принять его смиренный поцелуй. Я видел, как он еще и теперь, спустя тридцать лет, пытался соединить некую интимность и доверительность во взгляде со светски независимой манерой обращения. Именно из-за этого мгновения он и пришел. Все эти годы отец дожидался, когда снова сможет показать ей и себе, что старые раны уже затянулись. Но не успел он получить вознаграждение в виде единственного теплого и узнавающего взгляда, как она уже подставила щеку для поцелуя очередному поздравителю. Для нее он был лишь одним из множества других знакомых лиц, которые толпились вокруг, точно семь гномов вокруг Белоснежки, столь же безвредных и трогательно наивных в своей преданности. Для бывшего мужа она представляла как бы застарелое увечье, легкую, но уродующую хромоту, от которой пытаются отвлечь внимание своим ухоженным видом и постоянной предупредительной улыбкой, обращенной ко всем вокруг. Он растерянно оглядывался, снова чувствуя себя одиноким, после того как его миссия столь внезапно завершилась, а я спрятался за спинами сгрудившихся директорских жен, которые, утопая в облаке духов, восторженно внимали режиссеру, а тот, усиленно жестикулируя, живописал, нажимая на слово «мы», муки творчества, терзавшие их в процессе работы над постановкой. Когда я снова бросил взгляд в ту сторону, где стоял отец, его уже там не было. Я было собрался воспользоваться удобным случаем и улизнуть за кулису, но тут мать, заметив меня, устремилась ко мне сквозь препятствия в виде бокалов с шампанским и дымящихся сигарет, решительная, как пущенная в цель торпеда. Она так громко изображала материнскую радость встречи с сыном, что все взгляды невольно обратились в мою сторону. Ну, что, очень скверно я играла сегодня? Я улыбнулся при виде озабоченной гримаски, с которой она произнесла эти слова и которая более уместна была для начинающей юной актрисы. Она знала мое мнение об ее актерской игре, хотя я обычно не говорил об этом прямо, а ограничивался уклончивыми, слегка ироническими комментариями. Но не успел я ответить, как мать уже сменила тему и, изобразив на лице удивление, обиду и озабоченность, спросила, почему со мной нет моей восхитительной супруги. А она-то с такой радостью предвкушала встречу с нею! Я пробормотал что-то насчет Стокгольма, но она видела меня насквозь. При всей ее глупости она необыкновенно хитра, подумалось мне. Эти два качества каким-то образом уживались в ней, и интуиция ее никогда не подводила. Что же это у вас там происходит? Она выразилась в том смысле, что мы с Астрид — словно малые дети, которые не поделили какую-то игрушку. Я сделал вид, что не понимаю, о чем идет речь, надеясь, что она скажет, что именно ей известно и откуда. Но я снова просчитался. Она удовлетворилась тем, что потрепала меня по щеке и прощебетала, что все наверняка уладится, а затем с ослепительной улыбкой обернулась к фотографу, который стоял тут же, переминаясь с ноги на ногу и горя нетерпением запечатлеть на фото театральную диву рука об руку с ее преданным сыном. Не успел вспыхнуть и погаснуть блиц, как я снова оказался предоставленным самому себе в углу за кулисой. Мне пришлось отказаться от мысли заставить ее раскрыть карты, а она с облегчением поняла, что я не собираюсь, потакая ее любопытству, начать исповедоваться перед ней на виду у кровожадных взглядов публики. Я смотрел, как она обнимает какую-то красивую молодую женщину лет около тридцати, которую, как мне показалось, я уже где-то видел. Женщина была слегка напугана обрушившейся на нее шумной сердечностью моей матери. Она прислонилась к мужу, стоявшему тут же и в свою очередь получившему от примадонны непременный поцелуй в щеку. Это был пожилой загорелый человек, худощавый и морщинистый, но державшийся прямо и молодцевато, с копной седых волос и твердым, суровым, проницательным взглядом. Прошло несколько секунд, прежде чем я узнал его. Ну разумеется, он был также приглашен на премьеру. Моя мать играла во многих его фильмах, и если я не слишком ошибаюсь, то у них был роман, когда-то очень давно, задолго до того, как он встретил Астрид, и когда мы с нею были еще совсем детьми. Когда я увидел, как он положил свою загорелую, морщинистую, покрытую коричневыми пятнами руку на плечо моей матери, то спросил себя, неужто мне и впрямь никогда не приходило в голову, что он почти ровесник моего отца, этот кинорежиссер, который когда-то, много лет назад, стоял на холоде в одной рубашке, уже тогда с покрытой проседью шевелюрой, и что-то кричал Астрид, садившейся в такси. Это было за минуту до того, как я увидел ее впервые. И вот теперь он стоял здесь вместе с той самой женщиной, которая явилась причиной разлада между ним и Астрид, еще одной жертвой его неугомонной похоти, которую ему никак не удавалось обуздать, хотя по возрасту он годился бы в дедушки своему сыну, да и Астрид тогда
Поняв, что Астрид к нему никогда больше не вернется, он, как ни странно, связал себя браком с ее заместительницей и даже поспешил завести ребенка, с тем чтобы она от него не сбежала. Теперь он вынужден был посмотреть в лицо фактам и признать, что время побед для него миновало. Его жена также годилась ему скорее во внучки, но теперь этого никто не замечал, видя их вдвоем, так как кинорежиссер держался молодцом, а у нее уже не было такого подтянутого животика, как до родов. В общем он был из тех, кого называют счастливчиками. Он стоял рядом со своей молодой женой, незаметно опираясь на ее плечо, и если он и впрямь справится со своими обязанностями, то может статься, что она останется с ним до самой его смерти. В последний раз я видел его лет десять назад. Когда Симону исполнилось тринадцать лет, он спросил меня, нельзя ли избавить его от визитов к отцу. Ему все больше не по нутру было являться на виллу, где он когда-то жил, и быть свидетелем того, как кинорежиссер расточает заботы своей новой семье. Я думаю, дело тут было не в том, что он чувствовал себя покинутым сыном. Он, должно быть, уже достаточно подрос, чтобы понимать истинные побуждения отца, который приглашал его к себе, поскольку эти визиты вежливости как бы подтверждали, что его предательство прощено, и убеждали его в том, что подобное вообще можно простить.
Астрид скрепя сердце только ради Симона согласилась поддерживать отношения со своим бывшим мужем. Раз в несколько месяцев он нам звонил, и если случалось, что трубку брала Астрид, лицо ее мрачнело, когда она шла звать Симона к телефону. Она обычно говорила: «Твой отец» и никогда не называла его просто «отец». Она так и не простила его, но, судя по всему, не сумела простить и самой себе то, что когда-то играла роль, которую затем стала играть ее заместительница. Роль маленькой очаровательной тайны, каприза его похоти. Но, несмотря на это, проигнорировать день его шестидесятилетия у нее не хватило твердости. Меня часто удивляет, до чего прочно укоренились в нас семейные условности, независимо от того, каковы бы ни были отношения в семье. Не было ни одного Рождества, чтобы мать не сидела вместе с нами за праздничным столом, и это при том, что я без зазрения совести целыми неделями до этого не звонил ей. Почему-то люди становятся сентиментальными в определенные периоды, не по велению сердца, а просто подчиняясь совершенно бессмысленным определенным датам календаря. У Астрид это особенно бросалось в глаза, поскольку родители ее погибли, когда она была еще девочкой. У нее не было ни братьев, ни сестер. Симон, Роза и я были ее единственной семьей, и она сама выбрала нас, до этого отвергнув кинорежиссера. Это ее желание быть на дне рождения экс-супруга не было уступкой Симону, потому что тот лишь пожал плечами, когда мы однажды утром нашли в почтовом ящике приглашение, снабженное достаточно фривольной фотографией, на которой кинорежиссер стоял в плавках, обнимая за плечи свою молодую жену и своего ребенка, на фоне настоящего деревенского дома, вероятно, где-нибудь в Провансе. Он, обольститель, стоял, вперив в пространство свой настойчивый взгляд и положив руку на крутые ягодицы своей юной жены, молодцеватый и мужественный, словно какой-нибудь подражатель Пикассо. В приглашении было сказано, что он рад будет видеть нас у себя. Ну разумеется, он, без сомнения, рад будет на один день собрать у себя весь свой гарем, словно благодушный паша, поглаживающий свое брюхо, любуясь плодами своего благоухающего сада.
Когда мы подъехали к вилле, куда некогда, много лет назад я подогнал свое такси, а Астрид выбежала из ворот, держа за руку Симона, виновник торжества уже стоял тут со своей новой семьей в той же позе, что и на фотографии, и принимал гостей. Правда, теперь он был не в плавках, а в розовой рубашке и полосатом летнем костюме, словно все же пытался на кого-то походить, хотя и не на Пикассо, а скорее на Висконти. Я заметил, что его изящная молодая жена чуть не упала в обморок от ужаса при виде своей предшественницы, но Астрид успокоила ее примирительным взглядом, а кинорежиссер потряс мою руку крепким, дружелюбным пожатием. Это было похоже на торжественное примирение в этот летний день в его роскошной вилле с окнами, подобными дворцовым, и черными глазурованными плитками. Стало быть, ему исполнилось шестьдесят, Астрид и мне было чуть за тридцать, Симону тринадцать, а его новой жене недавно минуло двадцать. Его первой жене было около шестидесяти, а его дочь от первого брака была нашей ровесницей, между тем как его младшему отпрыску исполнилось три года. Я упоминаю об этом не для того, чтобы выглядеть педантом, а пытаюсь лишь выстроить перспективу в моем сумбурном повествовании. Но я невольно снова подумал об этом, когда оказалось, что моей дамой за столом будет его старшая дочь. В саду был натянут громадный тент, чтобы вместить всех многочисленных гостей, «если нам не повезет с погодой». Но эта предосторожность оказалась излишней: солнце жгло брезентовую крышу, воздух был спертый, пахло резиной, и уже во время закусок гости почувствовали себя как в сауне. Нетрудно вообразить, каково сидеть в сауне в костюме и при галстуке. Пот градом катился у меня со лба, а я между тем пытался занять беседой его дочь, седую костлявую женщину с тонкими губами и простой практичной стрижкой, делавшей ее лет на десять старше, хотя, как я уже говорил, мы с ней были одногодками. Она была медсестрой, сиделкой в отделении для раковых больных, и когда мне наконец удалось разговорить ее, она в течение всей трапезы развлекала меня рассуждениями об этических проблемах применения болеутоляющих наркотиков на последней стадии болезни. Следует ли уменьшить боль страдальцев, когда надежды больше никакой не осталось, хотя известно, что морфий губителен для пациента? Разве это не сползание к сознательному умерщвлению? Я видел перед собой исхудалых пациентов в слишком широких больничных рубахах, лежащих под капельницами со смертоносным раствором. Прикидывая, что бы я предпочел в таком случае, я украдкой наблюдал за матерью сиделки — первой женой кинорежиссера, тучной, тяжеловесной женщиной в пестром свободном костюме, которая громко и продолжительно смеялась собственным остротам. Она явно воображала себя не просто толстухой, а пышной, роскошной женщиной. Вместо того чтобы исходить злостью, она решила смотреть на этот праздник примирения с оптимизмом и даже с благодушием, несмотря на то, что жила одна все эти годы, с тех пор как кинорежиссер бросил ее ради Астрид. Концы ее синей шелковой косынки, маскирующей двойной подбородок, угодили в листья салата, когда она перегнулась через стол и стала давать советы юной жене своего экс-супруга насчет воспитания детей. А смущенная девочка почтительно кивала, выслушивая эти материнские наставления, и была без памяти рада, что эта толстая, некогда покинутая ее мужем дама демонстрирует таким образом свое примирение с ней. Но время от времени, когда толстуха поднимала бокал для тоста, я видел, что она нет-нет да и бросала тревожно-ревнивые взгляды на Астрид, которая, само собою, удостоилась места рядом с виновником торжества. Астрид, как всегда, была на высоте и улыбалась, как обычно улыбаются посторонним благовоспитанные дамы, слушая невинные анекдоты из их общего прошлого, которыми пытался ее развлекать кинорежиссер, исходя потом под душным тентом. Иногда он протягивал руку и ерошил волосы Симону, и я видел, какими чужими становились глаза Астрид и как мальчик всякий раз с принужденной улыбкой передергивал плечами. Мы с костлявой сиделкой заговорили о детях. Своих детей у нее никогда не было, она жила одна, как и ее мать, но она бодро поведала мне, что много путешествует и уже побывала в Мексике и Индии, и эти экзотические поездки были осуществлением ее давних мечтаний. Первый тост провозгласил кинорежиссер со своей обычной самоуверенностью, и в речи, которую он произнес в свою честь, он ничтоже сумняшеся стал благодарить тех женщин, которые так много значили для него и, как он смиренно выразился, «обогатили его жизнь, хотя и не всегда все шло гладко». Его юная жена, сидевшая в дальнем конце стола, слушала его речь и уныло, по-ребячьи, катала по скатерти хлебные крошки. Его толстая экс-супруга, склонив набок голову, проникновенно улыбалась, а по ее напудренной щеке поползла слезинка. Его младшая дочь находилась под столом и выдергивала травинки из газона. Старшая между тем сидела, опустив взгляд в пустую тарелку, и, должно быть, размышляла о том, как помочь опекаемым ею безнадежно больным отправиться в мир иной, а может быть, вспоминала свою последнюю поездку в Непал. Симон улизнул со своего места, и я его нигде не видел. Астрид повернулась спиной к оратору и отвечала на мой взгляд, чуть приподняв брови и кривя в усмешке губы.
Я покинул театр, не попрощавшись с матерью. Уже давно не бродил я в одиночестве по городу в такое позднее время. И с наслаждением ощущал, как прохладный ночной ветерок овевает мое лицо, прислушивался к хрусту палой листвы под моими ногами, идя по Конгенс-нюторв. Меня несколько взбодрил ярко освещенный белый фасад отеля «Англетер», успокоительно просматривающийся за кронами деревьев. Как обычно, в пятницу на улицах было полно народу, многие толпились у входов в кафе, тех самых кафе, около которых некогда и я сам простаивал в приятном подпитии и неясном ожидании приключений. Проходя мимо толпы юнцов, которые, отпихивая друг друга, стремились к свету, подобно ночным бабочкам, я вдруг почувствовал себя старым и усталым. Это был теперь их город, а не мой, во всяком случае в вечернее время. Я подумал о словах, сказанных однажды, несколько лет назад, одним из моих друзей. Когда мы как-то вечером сидели у стойки бара и смотрели на толпу вопящих недоумков, один из них вдруг обернулся к нам и воскликнул: «Эй, папаши, привет!» И тогда мой друг сказал: «Нам пора идти домой». Быть может, в этот вечер мне захотелось еще раз увидеть Розу? Я смотрел на молодых девушек, размалеванных и напудренных на манер прошедших сквозь все продажных женщин. Они выглядели гораздо старше розовощеких юнцов в бейсбольных шапочках, чьи игривые пошлые остроты заставляли девушек улыбаться усталой светской улыбкой. А позади их неподвижных, безупречных масок происходило иное действо. Там свет был ярче и тени глубже, и мужчины зрелого возраста со спокойными серыми глазами и скрипучими голосами, с мрачным, нелегким прошлым увозили девушек в черных спортивных машинах в белые большие отели у моря. Неспешный фильм разворачивался там, где ветер вздувал легкие гардины между полуоткрытыми ставнями; перед уходящими вглубь затененными комнатами, и, лежа в ожидании в постелях с закрытыми глазами, они ощущали прохладу ветра на коже, словно чужой, незнакомый взгляд.