Могильщик кукол
Шрифт:
И никому в голову не пришла мысль рассказать полиции о ночных прогулках Бруно Клоя, известных многим, не только Хайнцу Люкке. Никто не сообщил в полицейский участок Лоберга, что Альберт Крессманн был не прочь как-нибудь поиграть в прятки с Марленой Йенсен. Никто не обратил внимание полицейских на то, что в ту памятную ночью у Дитера Клоя были все основания последовать за машиной Клауса и Эдди. Никто не рассказал официальным лицам о Беньямине Шлёссере, который не мог мыслить, как все нормальные люди, любил играть ножами и выкапывал и закапывал глубокие ямы,
Пока Пауль размышлял, Таня Шлёссер в комнате, которую она делила с Бриттой Лесслер, вынула из школьной сумки тетради и учебники и без разбора побросала туда что-то из одежды. Спустя несколько минут с сумкой через плечо она появилась в прихожей, преследуемая по пятам Бриттой, настойчиво уговаривающей ее:
— Останься.
Таня, словно рассерженная богиня, остановилась в дверном проеме и с убедительностью пояснила:
— Я иду домой. Сейчас моя семья во мне нуждается.
Прозвучало с некоторым пафосом, что было простительно для ее тринадцати лет.
До этого момента ее семьей были Пауль и Антония, Андреас и Ахим, Аннета и Бритта. Таня никогда не спрашивала себя о том, каково ее отцу, когда он наведывался в гости, чтобы только подержать ее на руках.
По-своему она любила Якоба, который без ворчания доставал кошелек и финансировал дополнительное посещение кино на неделе, добавлял десятку на кафе-мороженое, где Тане еще ни разу не приходилось платить, так как дедушку Бритты она простоты ради звала дедом, и тот такому обращению только радовался. Десятки Якоба Таня откладывала для серьезных покупок, как, например, джинсов, о которых Антония говорила, что цена на них завышена. Отца Таня заверила, что дядя Пауль их оплатил.
Якоб никогда ничего не требовал, оставался воскресным папой, а значит, в нем не было никаких минусов. С любовью к матери дело обстояло не так просто. Со своей стороны, Труда тоже не давала много поводов для проявления любви. Со старшими сестрами Таня вообще не имела никаких отношений. Бен же, напротив…
Сверкая глазами, она добавила:
— И если папа мне позволит, я буду спать в комнате Бена.
— Одна ты не пойдешь, — сказал Пауль. — Если непременно хочешь к родителям, я тебя отвезу.
С презрительной улыбкой она заметила:
— Я в телохранителе не нуждаюсь, Бен — мой брат.
Пауль все же встал и последовал за нею. Дал ей уйти вперед на добрых тридцать метров, так как она все время оборачивалась, в ярости сверкая на него глазами. Велосипед она не взяла, потому что он был рождественским подарком Пауля и Антонии. В настоящий момент девочка была так рассержена, что решила провести между семьями разделительную черту.
На всей дороге, кроме нее, никого не было видно. Пауль позволил свободно блуждать взгляду и мыслям. Не только из-за Бена мысли о кукурузном поле не выходили у него из головы. После последних недель страшной жары листья скрутились от сухости. Початки потеряли зерна. Дьявольски неудачный год, говорили Рихард Крессманн, Бруно Клой, Тони фон Бург и все прочие. Во всех отношениях дьявольское
Там, где начиналось кукурузное поле, дорога делала легкий изгиб. Пауль, на некоторое время потеряв Таню из виду, чуть ускорил шаг и подошел к задней стороне земельного участка Люкки. Бунгало заслоняло обзор. Но он слышал ее, разговаривающей с кем-то уже не так раздраженно, как до этого. Беззаботно и весело, в обычной своей манере, она приветствовала Хайнца Люкку. Тот вежливо ответил на приветствие девочки:
— И вам хорошего дня, маленькая барышня. Сегодня гуляете в одиночестве?
Ее ответ прозвучал немного насмешливо:
— Нет, за мной следует дядя Пауль. Он думает, что я нуждаюсь в личном охраннике.
Пауль, продолжая путь, обогнул угол. Они оба услышали шаги, и Пауль встретил внимательные взгляды, направленные на него.
— Да, вот и он, — улыбнувшись, согласился Хайнц Люкка и оперся на рукоятку граблей, которыми работал в палисаднике.
Перебросившись с Хайнцем Люккой несколькими фразами относительно невыносимой жары, Пауль вместе с Таней пошел дальше.
— Успокоилась? — спросил он.
Она смущенно рассмеялась:
— Ничего дурного я не хотела. Я только считаю, что не повредит, если несколько дней я побуду с Беном.
Когда они достигли дома ее родителей, Пауль остановился.
— Теперь иди, — сказал он. — И береги себя.
— Слушаюсь!
Снова с некоторой долей презрения и упрямства. Однако и в этот раз без всякого дурного намерения. Она встала на цыпочки и запечатлела на его щеке поцелуй.
— Пошли, зайдешь к нам. Папа наверняка обрадуется.
— Не сегодня, — сказал Пауль. — В другой раз.
Он глядел ей вслед, как она бежала к двери; внимательно посмотрел на нее, когда она обернулась: красивое лицо, обрамленное темными волосами, загорелые руки и округлые плечи. Школьная сумка висела на плече. Даже представить себе невозможно, что с таким ребенком может что-то случиться. До самой смерти придется мучиться, что не все сделал, чтобы предотвратить несчастье. Нет, настало время, чтобы кто-нибудь поговорил с полицией.
Он не спеша побрел обратно, мимо пролеска и воронки, используя время для размышлений, тщательно взвешивая все «за» и «против» между дружбой, собственным опытом и умозрительными заключениями.
Все в нем противилось предположению, что такой мужчина, как Бруно Клой, рядом с которым на протяжении долгих лет он в поте лица работал, смеялся, пил кофе с молоком или пиво, может нападать на беззащитных девушек, если они попадаются ему на пути. Конечно, он сам дважды энергично ставил Бруно на место, так как тот не оставлял в покое Марию. Но тогда Бруно было восемнадцать, позже они оба смеялись над этим.
Пауль не знал, что Бруно в конечном счете все же взял реванш. О некоторых вещах сестра говорила только с Антонией. Но когда они смеялись вместе над этим, Бруно сделал странное замечание: «Все в порядке, Пауль. Всегда только одна Мария — тоже было бы скучно. Так я могу время от времени приняться за какую-нибудь девчонку».