Могильщик кукол
Шрифт:
В то время как Труда лежала на операционном столе, Антония, склонившись над Беном, взглянула на показания термометра и решила, что необходимо вызвать врача. Однако, кроме свечек, понижающих температуру, и обертывания икр, врач не дал никакого совета.
Весь день и всю ночь Якоб просидел у кровати сына, время от времени засыпая на минуту и просыпаясь каждый раз, когда Бен начинал метаться, стонать, плакать или внезапно кричать: «Руки прочь! Сволочь!»
Только на следующее утро Якоб по телефону осведомился о состоянии Труды. Она еще слабо держалась на ногах, но тем не менее даже подошла к телефону. Ни единым словом она не упрекнула его, что накануне напрасно
«Наилучшим образом, — глухим от усталости голосом сказал Якоб. — Действительно отлично. Я уже дважды его купал. Думаю, что ему понравилось».
Около полудня пришла Антония, чтобы взглянуть на Бена, и поставила на кухонный стол приготовленный для них густой суп. Когда она предложила Якобу взять к себе Бена, тот нехотя отказался: «Я не могу такое требовать от тебя. Я уж сам как-нибудь справлюсь. Температура высокая, он бредит, но…»
Однако, когда Антония стала настаивать на своем, Якоб вздохнул с облегчением. Он помог ей отнести в машину находившегося в полузабытьи мальчика и сам на один час прилег на диван. Затем навестил Труду в больнице.
С ее выпиской можно было не торопиться. Вместо планируемой недели Труда пробыла в больнице десять дней и за это время неплохо отдохнула. Она ежедневно поручала Якобу передавать от нее лично «спасибо» и приветы Антонии и Паулю. Когда она вернулась домой, Бен тоже пошел на поправку, а Антония лишний раз убедилась, что мальчик никак не связан с ранениями Урсулы Мон и она приняла правильное решение — держать полицию от него подальше.
26 августа 1995 года
После того как Якоб покинул двор Лесслеров, в гостиной его друга дело дошло до столкновения. В свои тринадцать лет Таня Шлёссер уже не была маленькой и глупой девочкой. Она прекрасно понимала, что ее брата подозревают в страшных вещах. Даже если никто и не высказывал подозрений открыто.
Пока здесь присутствовал отец, она считала, что заступаться за Бена — это его дело. Но после единственного резкого возражения Якоб больше не открывал рта. Когда он медленно, словно старик, побрел из комнаты, с опущенными плечами, с головой, глубоко втянутой в плечи, так что казался на полметра ниже ростом, Таня вскочила с желанием побежать за ним, встряхнуть и с присущим ее возрасту обостренным чувством справедливости потребовать объяснений.
Антония, правильно истолковав выражение лица приемной дочери, удержала ее:
— Дитя, оставь его в покое. Твоим родителям сейчас, как никогда, тяжело. Они действительно должны были некоторое время подержать Бена дома, по крайней мере в ту ночь.
— Но он ничего плохого никому не сделает, — запротестовала Таня.
— Я знаю, — сказала Антония. — Многие знают. Но, к сожалению, не все.
— А что вы знаете такого, чего не знает папа? — Она посмотрела на Пауля. — Что в действительности произошло с Урсулой Мон, которую ты нашел восемь лет назад?
Пауль покачал головой и устремил взгляд на жену:
— Я тебе не раз говорил, что это было ошибкой.
Антония пожала плечами. Возможно, Пауль прав.
Посчитали бы или нет власти Бена в его четырнадцать лет преступником или только ухватились бы за него, не найдя никого другого, сегодня трудно было сказать. Да уже и не важно. Важно было то, что для нескольких людей в деревне он и по сегодняшний день оставался преступником.
Бен не был Бруно Клоем, готовым на каждое подозрение ответить дракой. Он не был Рихардом Крессманном, сразу бежавшим в полицию или подключавшим
Бен был всего лишь Беном, он не мог защитить себя словами.
На прошлой неделе Антония побывала в деревне и не от одного вспоминавшего случай с Урсулой Мон слышала, что, дескать, больной девушке, в отличие от дочери Эриха, крупно повезло.
Постепенно деревня раскололась на два лагеря. Одна сторона с подозрением поглядывала на Бруно Клоя, оставив в покое его сына. В то время, когда исчезла Алтея Белаши, Дитеру едва исполнилось три года, и он был явно еще маловат для подобных подозрений. Другая сторона поглядывала на Бена в связи с происшествием с Урсулой Мон. Эрих и Мария Йенсен относились к последним, и Антония даже знала истинные причины такой позиции.
Восемь лет назад Пауль совершил ошибку, намекнув сестре, что официальная версия происшествия в воронке была не совсем точной. Пауль сделал это с лучшими намерениями, желая положить конец слухам.
Конечно, Мария передала его слова Эриху. И Эрих в ответ только рассмеялся: «Бен пытался перевязать девушку? Кто только тебе такое нашептал? Предполагаю, твои дамы. Все-таки все вы немного чокнутые. Знаешь, что сделал бы Бен, если бы вовремя не появился Андреас? Закопал бы бедняжку, ведь уже начал рыть яму. Вечно он со своими проклятыми раскопками!»
Он никогда не понимал, почему Якоб, с одной стороны, лупит своего сына как бешеный, уничтожая «последние работоспособные клетки мозга», как выражался Эрих, а с другой — отказывается отдать его в закрытое учреждение, где, по мнению Эриха, Бену самое место.
Эрих оперировал понятием «преступник-подражатель», которое Тея Крессманн тоже охотно применяла по отношению к Бену. При этом Эрих не имел в виду молодую артистку. Так же как и Антония, он не знал, что Бен видел, как девушка умирала. Только Герта Франкен была свидетельницей событий той августовской ночи. Но тогда словам Герты не поверили, а сегодня ее уже нельзя было спросить. Эрих имел в виду куриц и мог поклясться, что Бен много раз наблюдал, как разделывались и потрошились куриные тушки. В конце концов, он с рождения жил на крестьянском дворе, а не в ризнице. К тому же Бену было достаточно только раз увидеть, как кто-нибудь что-то делал, и он сразу в точности перенимал прием.
Эрих и Тея стоили друг друга. Досадно, что Эрих вообразил тогда, что они не подходят друг другу. Антония считала, что они превосходно гармонируют друг с другом и легко могли бы создать новую пару. Тогда Мария остановила бы свой выбор на Бруно Клое или, еще лучше, на Хайнце Люкке, тоже страстно обожавшем ее.
В противоположность Бруно Клою Хайнц Люкка навряд ли позволил бы себе распускать руки. И наверняка никогда бы не пришел к мысли иметь на стороне любовную связь или из-за шестерки по математике запирать молодую девушку в ее комнате, как это делал Эрих. Вероятно, Хайнц возил бы Марлену три раза в неделю в Лоберг и ждал бы на стоянке у дискотеки «da саро» до тех пор, пока у нее от танцев не заболели бы ноги. И вместе с Марией носил бы ее на руках. Разница в возрасте — да господи, какое значение имеют несколько лет? Антония еще ни разу не пожалела, что вышла замуж за мужчину на двадцать лет ее старше.