Моё!
Шрифт:
— Покажи.
Шекле развернул их дрожащими руками. Внутри были свернутые деньги. Он поднял их так, чтобы Мэри увидела.
— Пересчитай.
Он начал считать. Там было две сотенных бумажки, три по пятьдесят, шесть двадцаток, четыре десятки, пять пятерок и восемь долларовых бумажек. Всего пятьсот сорок три доллара. Мэри выхватила деньги у него из рук.
— Это не все, — сказала она. — Где остальные? Шеклет поднес руку к носу, опухшие глаза заблестели от страха.
— Это все. Все, что было у меня на черный день. Ничего
«Врешь, сволочь!» — подумала она и чуть снова не врезала ему по морде, но он нужен был ей в сознании.
— Отойди назад, — приказала она ему.
Когда он повиновался, она выдвинула ящики комода и вывалила содержимое на кровать. Через несколько минут все было перетряхнуто: груда рубашек, свитера, куча журналов «Кавалер», «Налжет», «Нэйшнл джеографик», носовые платки, одна полная бутылка виски и одна полупустая, куча одинокого холостяцкого хлама, но никаких денег, достойных упоминания, если не считать случайных четвертаков, десятицентовиков и центов.
Мэри Террор повернулась лицом к старику, который скорчился у стены.
— Пола думает, что ты скопил много денег. Это правда или нет?
— Что ты знаешь о Поле? Ты же с моей дочерью даже не знакома!
Мэри подошла к шкафу в спальне, открыла и обыскала его, покуда Шеклет соображал, откуда она знает его дочь. Мэри перевернула матрас и полностью перетрясла всю кровать, но нашла только пустые подносы от готовых обедов и старые газеты. Она перелопатила всю аптечку и перерыла кухонные шкафы, и когда обыск был закончен, она поняла, что знала Шеклета лучше, чем Пола.
— Денег больше нет? — спросила она, наставив на него «кольт».
— Я же сказал, что нет! Господи Иисусе, посмотри, что ты натворила с моей квартирой!
— Дай бумажник, — приказала она.
Шеклет вынул кошелек из кармана брюк и передал ей. Кредитных карт там не было, только пятидолларовая бумажка и три по доллару.
— Послушай, — сказал Шеклет, когда Мэри забрала деньги и отшвырнула бумажник в сторону. — Ты взяла все до последнего цента. Чего тебе еще здесь нужно?
— Умница. Чем скорее я уйду, тем скорее ты кликнешь легавых?
Взгляд Шеклета упал на револьвер. Он поднял глаза на лицо Мэри, снова опустил на револьвер. У него на шее задергалось адамово яблоко.
— Я никому не скажу, — просипел он.
— Раздевайся, — приказала Мэри. — Все снимай.
— Раздеваться? Да как же я…
Он больше ничего не успел сказать, как она на него налетела. Револьвер в руке взлетел и опустился, и старик упал на колени с перебитой челюстью и тремя выбитыми зубами Стеная от боли, он начал раздеваться. Когда это закончилось и обнажилось его костлявое тело, Мэри сказала:
— Встать.
Он встал, с запавшими и полными ужаса глазами.
— В ванную, — сказала она и пошла туда за ним.
— В ванну, на колени, руками в дно.
Он было заупрямился и стал умолять ее оставить его в покое, что никому, ну никому не скажет. Она
— Голову вниз, на меня не смотри, — сказала она. Костлявая грудь Шеклета забилась, и он где-то минуту неодолимо кашлял. Она подождала, пока пройдет приступ, потом вынула из-за пояса нож.
— Клянусь, я ни одной живой душе не скажу. — Грудь его снова заходила, на этот раз от всхлипываний. — Господи, ради Бога, не трогай меня. Я ж тебе никогда ничего не сделал. Я никому ничего не скажу. Я буду держать рот на замке. Клянусь тебе…
Мэри взяла из раковины мочалку и вбила Шеклету в рот. Он поперхнулся и замолк, и Мэри навалилась на его голое тело. Она всадила нож в горло Шеклета сбоку, обдирая костяшки пальцев о наждак его кожи. Раньше, чем он успел понять, что она делает, Мэри зазубренным лезвием перерезала ему горло от уха до уха, и алая кровь ударила фонтаном.
Крики Шеклета рвались из-под мочалки. Кровь хлестала в ванну из перерезанной сонной артерии; он схватился рукой за горло и попытался встать на колени. Мэри поставила ему ногу на спину и снова прижала вниз. Старое тело дрожало и билось под ее ногой, кровь из пульсирующей глотки растекалась по ванне.
— Меня зовут Мэри Террелл, — говорила она ему, пока он истекал кровью и умирал. — Солдат Штормового Фронта. Боец за свободу тех, кто лишен прав в Государстве Компостирования Мозгов. Палач легавых этого государства.
Он все пытался встать, осознание смерти дало ему последний прилив сил. Ей пришлось придавить его изо всех сил, и этот его поток адреналина через несколько секунд кончился. Он корчился на дне ванны, словно плавая брассом в собственной крови.
— Боец за справедливость. Защитник слабых. Сокрушитель менталитета Государства Компостирования Мозгов, и хранитель верности.
Многовато крови для костлявого старого хмыря.
Мэри присела на край ванны и наблюдала за его смертью. Что-то было в этом такое, что наводило на мысль о младенце, плывущем к свету сквозь море крови и околоплодной жидкости. Он умер не с судорогой, не с последним стоном, не с последним отчаянным порывом; он просто все слабел и слабел, пока слабость его не убила. И вот он лежит в ванне, а жизнь его утекает в сток, глаза открыты, и кожа у него цвета дохлой распухшей рыбы, выброшенной морем. Мэри однажды видела на берегу такую.
Она встала. Распорола матрас в спальне, чтобы проверить, что там нет денег. Высыпалась ватная набивка, и она пригодилась на обтирку лезвия. Потом Мэри вышла из квартиры Шеклета и закрыла за собой дверь, став богаче на пятьсот пятьдесят один доллар плюс какая-то мелочь.
Форма готова. Она приняла душ под голос Бога, и бас-гитара гремела по стенам яростным кулаком. Еще не кончится этот день, как она будет матерью. Мэри соскребала кровь со своих рук и улыбалась сквозь завесу пара.