Мое время
Шрифт:
Но мне пришлось почти все время быть рядом и все время решать "проблему такта". Только мне казалось, что следует уходить, тут же ударной нотой звучал предложенный мне вопрос, и разрасталась тема, беседа, дуэт...
Самая первая моя выучка - Кузьма не терпел фальши. Но здесь... он терпел все...
Это сейчас я думаю, а ведь ему не было еще и сорока лет...
Мы пели с ним дуэтом в Н-ске, потом я поехала в Москву в командировку, а он еще съездил в Шушенское к своему лагерному другу Ивану Краснову.
В
И все томились ожиданием, и "мыли кости", и нарушены были запреты: каждая хотела - мне! мне! или хотя бы - не ей!
И вот он вернулся, вошел эдаким петухом в бойцовом оперении, расчихвостил в три дня весь наш курятник, мы еще поквохтали и расселись по своим шесткам.
И начался пир.
Хор так и остался хором, только теперь мы дружно орали Фицины песни, поглядывая друг на друга с легкой ненавистью, или Полина аккомпанировала нам на пианино, что умела: "Студенточку" или еще
"У-мер наш дя-дя не оста-вил-ни-че-го
Умер наш дядя не оставил ничего
А те-тя хо-хо-та-ла ког-да она уз-на-ла,
Что у-мер наш дя-дя не оста-вил-ни-че-го"
(я тогда еще не осознавала, что это мелодия Шопеновского похоронного марша).
А одна соловеюшка осмелела и спела
– La donna est mobile...
на мотив "сердце красавицы...", хорошим голосом.
31 марта 1968 года. Умер Кузьма.
Анатолий Иванович Бахтырев.
Многие узнали об этом только 1-го апреля.
Чуть не дожил до сорока лет.
"Магические числа". Но Кузьма не любил округлять.
В наш плач прорывается похоронный марш,
и я с ужасом угадываю слова:
"Умер наш дядя..."
Юра Злотников стоит ссутулившись, держит букетик фиалок...
Павел Юрьевич говорит над гробом:
– Христос ходил между нами...
.........
Позже я прочитаю о том, как Чарли Чаплин мечтал сыграть Христа:
"Мне он видится великолепным, зрелым, краснобородым мужчиной. Я бы сделал его реальным и человечным, олицетворяющим силу, могучий интеллект. Он был человеком, который хорошо ел, хорошо пил и любил компанию своих последователей. Его появления в любом собрании было достаточно, чтобы немедленно возникала атмосфера доброго юмора и счастья".
"Он не допел до ноты до-о-о..."
через несколько лет будем записывать мы на магнитофон слова другого поэта.
35. Пейзаж
Особенно много писем я писала Полине Георгиевне из экспедиций. Иногда по несколько штук в день. Была ли то гипертрофированная разговорчивость? Желание офор-мить свои впечатления словом? Может быть, письма в ту пору составляли мой жанр?
Тем более, что я знала, - вместе с Полиной их читает целая аудитория моих московских друзей.
Конечно,
И если мерить "в земных шарах", как это принято в случае огромности, то вытянув мои письма по строчкам, можно было бы намотать виток к витку патефонный диск диаметром с экватор...
и сослушать с него, как мы любим теперь сказать "ретро", то есть щедрую, ни на что не смотря, молодость свою...
сослушлать мелодию дальних дорог, на манер азиатской песни:
... вот плывем мы по реке-е
по реке по Ангаре-е...
например, или - по Енисе-е-ю...
по Оби, по Иртышу, по Томи...
и на Байкале мы тоже работали.
Лето за летом, день за днем, я начинала петь с восхождением Солнца и следовала потом за ним, освещая верхушки деревьев, крыши деревенских домов или наши брезентовые палатки, высвечивая каждый куст или лист подорожника, какую-нибудь там букашку,... или пуская блики
... па-ан-га-ре, па-анга-ре...
"Лопушиное царство", - посмеивался Кузьма над мо-ими письмами.
Как мне было в нем хорошо!
А восторг всегда рождает игру.
Да хоть в индейцев, например.
Но не могла же я признаться в том окружающим взрослым людям. Разве что закладывала за ухо оброненное птичье перо, а бесшумно вообще хожу с детства, вкрадываясь в ритм высокой травы...
И я пела бесконечные письма:
"... Под сосной дом, под небом.
Ружье вдоль тела, в ступнях - дорога.
Цивилизация мне - резервацией.
Полина, ау-у!
Послушай: леса в бубен бьют, солнце - бубенчиками.
На плечах моих сухое касание перьев,
Ноздри дымятся ветром, свитым из запахов лесных...
Край глухой, таежный, Ангарой режется, блики по воде - полосовые прозрачные, как острие лезвия, скалы отваливаются упруго, кровь на отвале сочится, - скалы красные..."
И Кузьма мне в ответ: "тоже хочу ружье вдоль тела", - пишет свое "Гори письмо любви".
А если хорошо сейчас,
вот сейчас, в каждый настоящий момент,
какое еще нужно счастье?! Полина!
И что может быть щедрее, бескорыстнее, чем любовь "с дальнего расстояния"?
Брожение игры столь заразительно...
Еще в детстве моем Батя посвятил меня в "рыцари Природы", и даже не тем, что обучал повадкам птиц и зверей, он обнаружил свою тайную игру: я видела прицепленный к его шапке пучок травы, знала его походку, разгадала священнодействия у костра...
И потом на наших студенческих охотах мы всегда играли в индейцев, широко пользуя язык Гайаваты,
"Под душистой тенью сосен,
На траве лесной опушки,
Старцы воины сидели