Мое время

Янушевич Татьяна

Биография коротка, но историй его не пересказать. Некоторые - похожие можно теперь прочитать у Шаламова, Солженицына,......

Зимой Федя писал мне письма. Потом смутные слухи дошли, - то ли в драке, то ли приступ сердечный случился, - умер Федя.

На другой сезон, когда работал с нами загадочный Аккордеоныч, я рассказывала ему о Феде, называла имена из разных советских лагерей (думала, может, он - из них? из бывших...), слушал внимательно, но и только.

Однажды не стерпел, раздражился:

– И что ты

все возле нас вьешься? Не терпится крылья спалить? Мы изгои, люди пораженного света, crambe bis cocta*. Чего тебе нужно? Жалобная вы у нас! Может, справедливости хочется? Может, Спасителя нравится корчить? Иди к своим! Cura, ut valeas**!

Мы стояли друг против друга...

И что же нам было делать теперь?..

Глаза его мучительно нехотя выпутались из бровей:

– Не так уж ты глупа, впрочем. Что хотела, узнала. Может, толк будет. Если сумеешь от себя отступить... Ясно? Clare, et sapienti sat est***....

Что для себя я перевела вот как:

утренние и вечерние тени единожды сходятся вместе в зените настоящего дня.

37. Дом

– Весь мой дом со мной, - улыбается Анюшка,

повариха наша Анна Григорьевна.

C котомкой пришла, вот и все имущество.

Как согнали в детстве с места, так "сесть не дают"*.

Не бродяжка и не странница.

Чуть приземлилась, сразу обживается.

У нас с ней нары на двоих в салоне теплохода,

в речных наших экспедициях.

И вот как там у нас за занавеской.

На иллюминатор она навесила шторку, пристроила бумажную икону в уголок, полку из фанеры, на ней - стакан с цветком шиповника, зеркальце, гребешок, коробка с нитками, рядом полотенце с петухами. Спальный мешок застелен одеялом, вышитая думка.

Я добавила свои пожитки.

Получился теремок.

То же в палатке, если ездим на машинах.

В походе особенно видно, как человек умеет дом творить. Никакого тут особенного откровения нет, - у меня с детства Батина выучка: "под листом и стол и дом". Однако приятно в гостях побывать.

Жилище Анюшки - "теремок". В народных сказках им может стать лошадиная голова в поле, или упавший с воза горшок, потерянная рукавица. Мышка-Норушка в пропадные эти дома заселяется, обихаживает их и пускает всех к себе жить, сама и зерно толчет, и пироги печет, пока опять не появится какой-нибудь медведь - Всех-Давишь.

У Анюшкиного очага, будь то на камбузе, либо под навесом у костра, горшки сияют; дощечки выскоблены; в баночках - соль, чай, сахар; чистые кружки салфеткой прикрыты.

Не кухарка - Анюшка, повариха наша, а хозяйка, и мы у нее - не в гостях, но дома, собраны, обогреты её руками, песней ее домотканной...

Наш топограф Арнольд Ардалионыч - таинственный Аккордеоныч жилье устраивает, совсем как Батя мой.

Сам выбирает стоянку. Не просто, чтобы вода была рядом, но красивое место, удобный спуск

к реке (если нет, он потом ступеньки сделает). Палатку окнами к лесу поставит, мы только колья держим, как он повернет, а выходом на полянку, - дворик тут получается. Под брезентовым тентом стол, и костер рядом, чтобы вокруг посидеть было можно. Не просто костер, - очаг. Сам рогульки для котелка встроит, как бы и дым отведет в сторону.

В таком доме хочется жить.

Он прозрачен, легок и сух. Выверен до уютности.

Мне интересно прикинуть, как бы сама разместила?

До сантиметра - так же.

Когда входишь в чужие дома, оглядишься:

как мне здесь будет?

Да, будто всегда тут жила, - всё на местах, люди родные сразу, хорошо с ними чай пить, беседовать...

А в другом - ну, все не так, не с того боку. Может, мебели слишком много, - громоздко; либо холят диваны, салфетками все зачехлили, страшно чихнуть; а у этих - словно сплошная неприбранная кровать.., - как-то неловко; или будто в платяном шкафу живут; или в таверне, - но есть там невкусно среди немытой посуды, клеенка липнет..; а то, как в антикварной лавке - занятно головой покрутить, но несколько чересчур; ...

На воле тут проще у нас.

Человек размещается органично пространству, дом складывается возле него, того, кто несет в себе чувство жилища.

Может быть, то - первобытный инстинкт гнезда? Как у нашей Анюшки птички ремез*, выпавшей из пуховой рукавицы.

Может, это путешествующий поэт? философ? В ком изначальная готовность становится искусством бытования в лесу, преображается в естество слияния с природой.

Как у моего Бати.

Как у Арнольда Ардалионыча?...

Он, конечно, - философ.

Но не отшельник.

Отшельники у нас - бичи, святые люди. Где присел, там и ладно, там и хорошо. Пищу Бог пошлет; костер Аккордеоныч сложит; Анна иной раз уговорит помыться, починит что; выпить там-сям перепадет;...

Пустынники с пустыря, обитатели берега Реки Жизни...

Небо покровительствует им.

Студенты тоже дома не имут. Правда, это дети еще, студенты техникума. Барахлишко их комом засунуто вспальный мешок, раскладушки через день уже сломаны, в проходе валяются вечно грязные сапоги, среди них, глядишь, мыло с въевшимся песком, кусок хлеба, окурки тут же бросают,...

Я вижу их скрюченные фигурки в подмокших мешках (- на улице в дождь забыли), скрюченные, в верхней одежде, забрались в негреющую утробу...

Может быть, они из тех самых домов, где все не с того боку? или избалованы? не умеют?

Что ж, в поле можно всему научить.

Шофера бездомны "по определению".

Это у них горделивый девиз.

Дом у них - не в себе, но всегда при себе

крыша на колесах.

Этот нигде не пропадет.

Поспит в машине, перекусит тут же за рулем,