Модельер

Обербек Элизабет

Последнее сообщение от Жюльетт. Он еще раз прослушал его: «Клод, пожалуйста, позвони мне, как только войдешь. Это касается мамы. У нее инсульт». Он еще раз послушал послание, его сердце почти перестало биться. Звонок был получен вчера в восемь двадцать восемь вечера. В голосе сестры звучала паника.

Приехав в больницу, он увидел Жюльетт в длинном, свободном платье. Она встала и обняла его.

— Извини, я должна выйти на несколько минут. — Она предложила ему кресло, стоящее рядом. — Мама перенесла инсульт. Анри услышал, как она упала с кровати вчера вечером. Когда прибыла «скорая помощь», она была почти без сознания. Все происходило, Клод, как в кинофильме с замедленной съемкой. Врачи «скорой помощи»…

Они действовали так неумело, словно у них на руках были привязаны гири. Мальчики успокаивали меня, но я беспрерывно кричала: «Делайте что-нибудь! Делайте же что-нибудь!

— Это ее палата?

Жюльетт кивнула, и они вошли в палату. Их мать лежала на кровати, стоящей в центре маленькой комнаты. Лицо бледное, дыхание неровное. Когда он подошел к ней поближе, ему показалось, что дыхание стало более хриплое. Глаза закрыты. Неужели она рассердилась из-за его появления? Он прислонился к двери.

— Что говорят доктора? Она узнала тебя, когда к ней вернулось сознание? Она может говорить?

Жюльетт прикрыла на секунду глаза:

— Они говорят, что на выздоровление шансов мало. Нет, она не узнала меня. Ее взгляд даже не задержался на мне. Это так страшно! Собственная мать не узнает тебя!

Клод обнял сестру.

— Она просыпается на десять минут, а затем снова впадает в это странное состояние и что-то бормочет. Ничего не изменилось, пока мы находились здесь.

— Нужна операция?

— Врачи выжидают, хотя и не выражают оптимизма.

— Почему нужно ждать? — Он почувствовал, что впадает в панику. — Ведь они могут что-то сделать.

Он отвернулся и прижался к стене цвета морской пены, надеясь, что это поможет.

Два дня Клод и Жюльетт дежурили у постели матери. На третий день из Лиона приехала их сестра Агнес. Каждый из них, по очереди, пытался пробудить в матери воспоминания.

— Мама, — Жюльетт нежно дотрагивалась до ее плеча. — Проснись, поговори с нами. Скажи мне, мама, ты любила папу? Или ты любила только бухгалтерские книги, остро заточенные карандаши, веники и чистящие средства, свою комнату, расположенную вдали от наших? Мама! Проснись, ради детей. Ведь ты любила своих внуков! Да. — За подтверждением Жюльетт обращалась к брату и сестре. — Я уверена, она любила их!

Агнес охала:

— Она никогда не приезжала к моим детям. Да, она была у нас только один раз, когда родился Константин. Нет, она не любила моих детей. Жюльетт, главное, что она любила твоих. Когда ты рассказывала мне об этом, я постоянно возмущалась. Она всегда была слишком занята, по крайней мере, так говорила… Она просила меня приехать к ней. Думаю, что она никогда не простила мне, что я переехала в Лион. Мама, проснись! Давай, мама, я знаю, что редко приезжала к тебе, но теперь я здесь. — Агнес достала из сумочки две фотографии и стала держать их перед матерью. — Посмотри на моих детей, на своих внуков, к которым ты не приезжала. — Она трясла снимки перед закрытыми глазами мамы. — Посмотри! — Она была очень настойчива в своих мольбах. — Посмотри на Лизетт, на ее длинное лицо, как у тебя, мама! Разве у Лизетт не такое же лицо, Жюльетт? — спросила она, не поворачиваясь.

Все трое поочередно сидели у ее кровати. Иногда приходили мальчики и пытались поговорить со спящей бабушкой.

— Бабушка, в доме беспорядок, — однажды, заскочив по пути в школу, объявил Жан-Юг. — Я сегодня не смог найти носки. Пожалуйста, просыпайся и возвращайся домой.

Затем вошел Дидье.

— Бабушка, что с тобой? Почему ты никак не проснешься? Если даже я не любил, что ты запрещаешь мне подходить к холодильнику, то хочу сказать, что теперь в нем ничего не осталось. Нет морковки ни для лошадей, ни для нас!

— Почему ты не хочешь проснуться? — спрашивал Артюр. Он гладил ее руку.

— В школу. Быстро, быстро! —

Это командовала Жюльетт.

Когда Жюльетт выходила из палаты, то наступала необыкновенная тишина.

— Разве это не странно, — сказал наконец Клод Агнес, — мы, брат и сестра, но почти не знаем друг друга.

— Ты был слишком взрослым, Клод. Помнишь? Ты уехал учиться в школу дизайнеров. Ты никогда не интересовался моей жизнью. Ты хотел быть только с папой и никогда не хотел разговаривать с нами, девочками. Но я слышала о тебе даже в Лионе, читала заметки. Тебя знают и там. Должна признать, что я была удивлена. Ведь ты не хотел привлекать к себе внимания, хотя теперь уже поздно. Ив всегда говорил, что ты должен отправиться в Париж и сделать настоящую карьеру. Правда, теперь я смотрю на тебя и понимаю, что ты совсем не изменился. До сих пор прячешься. Я вижу это по твоим глазам. До сих пор мало говоришь. Ты не хочешь по-настоящему жить. Посмотри, разве это жизнь! — Она похлопала его по плечу. — О, Клод, — ее большие коричневые глаза наполнились слезами, — прости меня, возможно, это не то место, где нужно говорить об этом, но… — Она вытерла глаза и посмотрела на мать. — Мама, это поможет тебе, пусть это такое же неподходящее место, как и все другие. Клод, это ты не заботишься ни о ком, я имею в виду, ты ни о чем не хочешь знать! Не задаешь вопросов. Неужели тебя совсем не интересует моя жизнь? Почему я спрашиваю об этом? Мама, ты слышишь? Клод, давай бороться, мы должны общаться как брат и сестра. Это может встряхнуть ее. Не смотри так угрюмо.

Неужели это правда? Неужели он никогда не спрашивал о своей сестре Агнес и о ее муже Иве, об их детях?

— Но, я думал о вас, — сказал он.

Агнес стала рыться в своей сумочке. Искала салфетку? Или у нее появилось неожиданное желание что-то дать брату в качестве примирения, подарок? Она вынула из сумочки связку автомобильных ключей с пластиковой биркой машины, взятой напрокат.

— Я должна возвращаться в Лион, Клод. Ты здесь самый старший. Передай привет Жюльетт. Я предупреждала, что должна уехать сегодня вечером. Мои дети нуждаются во мне, я должна быть дома к завтрашнему утру, чтобы успеть организовать конференцию мужа. Мама может провести в таком состоянии месяцы, годы. Я позвоню завтра, чтобы узнать последние новости. До свидания.

Клод провел остаток дня и вечер с матерью, он наклонялся над ней, шептал что-то, целовал ее лицо и руки. В эту ночь, после того как ушли Бернар и Жюльетт с детьми, после отвратительного ужина в госпитальном кафетерии он вернулся в палату и был потрясен тишиной.

Он подошел на цыпочках к кровати матери. Ее глаза были закрыты, ее холодные, сжатые в кулачки руки лежали вдоль тела. Ее тело было словно камень. Он пощупал пульс и не обнаружил его. Он поцеловал ее в обе щеки и поднес ее безжизненную руку к своему сердцу.

— Мама, — прошептал он, — прощай. Передай от меня привет папе.

Ему не хотелось больше оставаться с ней один на один, ее безвольное лицо, похожее на необработанную глину, угнетало. Он вышел и позвал медсестру. Она понимающе кивнула и занялась своим делом, словно только ждала разрешения.

— Я подожду здесь, — сказал он дрожащим голосом. Он позвонил Жюльетт и сообщил: — Мама умерла. Сейчас восемь часов и шесть минут вечера.

Медсестра выкатила кровать в холл.

— Куда вы ее увозите?

— К мадам Белжье, месье, она позаботится о теле.

Со времени смерти отца он помнил, что мадам со знанием дела сохраняет тела, делает макияж, маскирующий смерть.

— Да. Но нет, подождите… а священник? — спросил он. — Пожалуйста, оставьте ее в этой палате, пока не прибудет священник. Он мой друг и будет здесь через десять минут. Я ему сейчас позвоню.

— Извините, месье, — бодрым голосом сказала медсестра. — Они делают это после того, как тело приведут в порядок.