Мода в саване. Спрячь меня
Шрифт:
— Вот как? Не знал. А вы откуда узнали?
— Мне рассказал сегодня один знакомый, который и посоветовал сюда заглянуть.
— Понятно. — Оутс взглянул на молодого человека и улыбнулся. — Ох уж эти ваши знакомые. Все ваши знакомые.
Мистер Кэмпион посерьезнел.
— Я не вмешиваюсь в проблемы своих знакомых, — с чувством произнес он. — Другое дело, когда речь заходит о семье.
Они все еще пристально смотрели друг на друга, когда вошел Паллен и молча бросил фотографии на стол. Лицо его было бесстрастно, глаза налились кровью.
—
— Узнал, — сказал инспектор, с трудом сдерживаясь. — Всех узнал. Почему нет? Все они довольно известные люди. Он узнал и мисс Уэллс, и мистера Делла, и мисс Феррис, и Ламинова, конечно. Говорит, что всех их обслуживал. Кроме того, он узнал бывшего императора Германии, сержанта Уизерса и вас, сэр. Он безнадежен. Флад как-то разбирает половину из того, что он говорит, но пусть меня повесят, если я понимаю хоть слово. Пойду поговорю еще раз с этими чертовыми греками. Нельзя держать их тут всю ночь без ареста, и хотя их есть за что упрятать, смысла в этом я не вижу. Они все равно не сбегут. Зачем? Кто-нибудь звонил по поводу автомобиля?
— Нет, никто. Боюсь, инспектор, это гиблое дело. Мы вряд ли что-нибудь узнаем в ближайшее время. Я вас оставлю — не спал уже двое суток и ничего не соображаю. Если понадоблюсь, вы знаете, где меня найти.
В ответ ему раздался телефонный звонок, и суперинтендант бросился к телефону. С лица его мгновенно исчезли все признаки усталости. Мистеру Кэмпиону приходилось видеть подобное преображение в рыбаке, который вдруг заметил клев, когда уже собирался сматывать удочку.
— Что? Да, это суперинтендант Станислаус Оутс. Да. Это Сандерсон? Да. Нашли? Правда? Молодец. Она их видела? Прекрасно! Видела, как братья сажают девушку в автомобиль? Что подумала? Ах, пьяная. Ну конечно. Хорошо. Приведите ее. Она-то нам и нужна. Что? Что? А… ну ясно. Черт. Какая жалость! Нет, разумеется. Ну что вы. Да, конечно. Да, здесь будет инспектор Паллен. Да, есть. Пока.
Он повесил трубку и скорчил гримасу.
— Вы сами слышали. Они нашли свидетельницу, которая видела, как эти греки в два часа ночи двадцать первого вытаскивали из ресторана девушку. Она решила, что девушка пьяна, и не обратила на них внимания. К сожалению, это бродяжка, и свидетельница из нее так себе. В суд не вызовешь, ее за пять минут разобьют в пух и прах. Ее привезут, но я не знаю, чем она нам поможет. Разбирайтесь сами, Паллен. Мне жаль, но чего еще ждать от Эгейского проулка?
Инспектор сунул руки в карманы.
— С такими делами вечно морока, — заметил он. — Пойду к тем двум. Может, хоть это их выбьет из колеи. Шанс есть. Если они подыграют, у нас, возможно, появится описание этого человека. Уже что-то.
— Если они его видели, — вставил мистер Кэмпион.
Они обернулись, и он пожал плечами.
— В таком дворе его вообще могли не увидеть. Он вполне мог пройти незамеченным, как и остальные тени в этом крысятнике. Скорее всего, так и было.
— Кроме девушки, — возразил Оутс. — Она его видела, и она его
— Дайте мне неделю, — выпалил Кэмпион, прежде чем успел понять, что он сказал. — Дайте мне неделю, Оутс, перед тем, как устраивать переполох в курятнике. Шефу это не понравится, Министерство по делам колоний тоже будет в ярости. Что хорошего в ордере на эксгумацию? Что вообще хорошего во всей этой вони? Зачем поливать грязью людей, которые даже не подозревают о ее существовании? Дайте мне неделю, всего неделю.
— Неделя потребуется только для того, чтобы зашевелились в Министерстве внутренних дел, — сказал Оутс.
Глава 21
В воскресенье Аманда давала прием с хересом, чтобы отметить свой разрыв с Альбертом Кэмпионом. Прием был устроен в речном коттедже вблизи фабрики «Аландел», и это был один из тех осознанно-мазохистских поступков, которые вошли в моду среди элиты из-за современной мании управлять своими чувствами «самым разумным образом».
Поскольку вышло так, что прием пришелся на конец одной кошмарной недели и начало другой, он оказался очень ко времени и даже почти (как выразилась тетя Марта) единственным видом торжества, который можно было себе позволить перед лицом обстоятельств.
Никто не знал причины, а большинство было слишком занято, чтобы вникать, но первая догадка, что, дескать, молодой Понтисбрайт проявил твердость, была отвергнута. Корень разногласий крылся в главных героях. Это стало ясно уже при входе в дом.
Дом Аманды напоминал ее саму — маленький и очень практичный. Главная комната занимала вместе с маленькой кухонькой весь первый этаж, одна стена была стеклянной и выходила на пологий лужок, сбегавший к реке. В остальном комната была не лишена индивидуальности, поскольку вся обстановка в ней осталась от чопорной старой леди, жившей здесь прежде, и была приспособлена к удобствам и разнообразным причудам Аманды — начиная с чего-то милого и механического и кончая бархатцами в двухфутовой вазе. Плодом этого союза вкусов стала большая странная комната, где часы в форме чайного ящика и Эдуард VII в шотландском килте на фотографии в бархатной раме мирно уживались с чертежным столом архитектора и чудной картиной Ван Гога.
Во время приема сестра имела поддержку в лице Хэла Фиттона, графа Понтисбрайтского. Он стоял рядом с ней, суровый и старомодный, как всегда. В свои двадцать он был крепким и серьезным молодым человеком с фамильными глазами и цветом волос и двойной дозой фамильной невозмутимости. Ситуация вполне отвечала его молодому чувству драматизма, умеряемого персональной манией приличия. Хэл Фиттон был любезен с мистером Кэмпионом и время от времени заговаривал с ним, давая этим ясно понять: раз уж он так многословно заявил, что расторжение договора есть дело взаимного согласия, другая сторона просто не может помыслить или произнести по этому поводу ничего дурного.