Мне отмщение
Шрифт:
– Пощады! Взываю к милости эмира верующих!
– донеслось от стены, где кто-то забрыкался в руках воинов хурса.
Молодой человек на тронном тахте лишь досадливо поморщился. И коротко мотнул головой - нет, мол, что еще за глупости. Воины-сумеречники, державшие дрыгающегося человека в съехавшем с плечей халате, с равнодушными лицами подняли и потащили приговоренного прочь. Тот рвался изо всех сил, но сумеречники шагали плавно, не сбиваясь
Молодой человек еще раз поморщился и перевел глаза на вставшего у ступеней тронного возвышения нерегиля.
– Что-то ты от меня скрываешь, - поставив локоть на колено и все так же пощипывая бородку, сказал аль-Мамун.
Их глаза оказались почти вровень - тахт низкий, а ступенек к нему много.
– Ты тоже две недели ничего мне не говорил, - угрюмо отозвался Тарег.
И одобрительно фыркнул:
– И даже не думал, надо же...
– Мой наставник аль-Асмаи был не только знатоком ашшари, но и суфием. Он учил меня сосредоточению, - сухо отозвался халиф.
– Так чего ты мне не сказал?
– Это касается меня одного, - прижал уши нерегиль.
– Задумаешь опять сбежать - смотри мне...
– аль-Мамун погрозился своей железной палкой так, что стало понятно - не шутит.
– Я уже понял - мука, вода, лепешки, - дернул плечом Тарег.
– Чего?
– удивился человек.
– Я хотел сказать, водяное колесо, - хмуро поправился нерегиль.
– Даже не думай, говнюк, - процедил аль-Мамун.
– С того света достану - клянусь девяносто девятью именами Высочайшего.
При упоминании Имени Тарик вдруг просиял:
– О мой господин! В письме ты клялся Всевышним, что заставишь меня почувствовать свой гнев! И что ж, ты не сдержишь обещания? Может, мне все-таки поработать недельку? На водяном колесе, а?
Халиф отрезал:
– Всевышний за великодушие не наказывает - милосердие, оно превыше любой клятвы, чтоб ты знал.
– Да-да-да, - прошипел Тарик, щурясь и снова прижимая уши.
– Мир полон этому свидетельств, я знаю.
В саду оборвался очередной жалобный вскрик. За ним последовал тяжелый всплеск упавшего в воду тела. "Закапывайте эту яму!", заорали из-за деревьев.
Аль-Мамун тяжело вздохнул. И спросил:
– Так ты определился?
– Все еще нужно?
– Мне - нужно. Я хочу знать, с кем я разговариваю. С вещью я буду разговаривать по-другому.
Нерегиль закусил иссиня-бледную губу и скривился, как на лимон.
– Кстати, - встрепенулся халиф.
– Чего ты набросился на ту сумеречницу? Джунайд сидел у всех на виду, чего б тебе было с ним не подраться? Зачем ты полез в мой харим, о бедствие из бедствий?
В ответ Тарег искренне удивился:
– Зачем мне Джунайд? Он же смертный дурак - с него спросу нет...
– Тьфу на вашу птичью солому внутри головы, - ошарашенно пробормотал аль-Мамун.
– Смотришь, смотришь на вас - вроде как мы, на двух ногах ходите. А как спросишь о чем - тьфу...
Лицо Тарика вдруг сделалось очень, очень спокойным. Он сказал:
– Ты тоже можешь спросить меня. О чем-нибудь важном.
Аль-Мамун долго молчал, изучая бледное до синеватых прожилок, нечеловеческое лицо.
И спросил:
– Ну а если не пущу к ней? Что тогда?
– Тогда будешь доставать меня с того света, - очень спокойно ответил нерегиль.
– И плевать мне на все твои водяные колеса.
И еще сказал:
– Для меня это дело чести.
Подумал, и прибавил:
– ... И долга.
Подумал еще, и прибавил:
– ...Абдаллах.
Халиф долго молчал. Потом медленно кивнул. И сказал:
– Завтра доложишь, как нам прорваться через хребет аль-Маджар. Сейчас - иди, куда хочешь...
Подумал, и добавил:
– ... Тарег.
Нерегиль опустился на одно колено и склонил голову:
– Благодарю тебя, мой повелитель.
Айко, согнувшись, чтобы придержать у колен расходящиеся края платьев, вбежала в комнату:
– Сюда... ах... сюда идет Тарег-сама!
Майеса вскрикнула и подскочила на одеяле. На застеленном циновками голом полу одиноко темнела чашка с недоеденным супом, из нее торчала ложка.
– Оооо, какой беспорядок!
– застонала аураннка.
Ахая и охая, Саюри заметалась по покою:
– Платье подать?..
– Зеркало!
– умоляюще вскрикнула Майеса, в ужасе ощупывая белую повязку, стягивавшую надо лбом волосы.
Как и полагалось занемогшей, кроме повязки с крошечным бантиком, ей полагалась только самая простая лента, стягивавшая волосы под затылком. Ну и белые хитама, от которых лицо зеленее, чем у покойницы.