Млечный путь (сборник)
Шрифт:
— А я знаю, — сказал вдруг проснувшийся Утюгов, — фрицев надо на живца подловить. Без этого не узнать, есть ли еще немцы в лесу или уже драпанули от нас…
— Как это драпанули? — возмутился Егор. — Куда драпанули? А я на что? Дак мимо меня ни одна муха не пролетит!
— А если эта муха в другую сторону рванула? Не к тебе, а от тебя. Лec-то велик!
Псалтырин задумался. Похоже, эта мысль ему в голову не приходила.
— Выходит, без живца никуды не донести. Токо кто пойдет? Ты?
— Не, я не пойду. Хоть к стенке ставьте. Не смогу я, когда мне в спину целят…
— Знаю, —
— Я пойду, — сказал спокойно Ланцев.
Егор возразил:
— Тебе, ротный, никак нельзя, на тебе вся разведка держится.
Но Ланцев уже выпрыгнул из окопа Псалтырина и стал спускаться с пригорка в сторону лесной опушки. В его мозгу давно торчал занозой август сорок второго под Сталинградом. Был Ланцев тогда младшим лейтенантом, командиром взвода связи, а три месяца назад выпускником Саратовского военного училища. От отца, старого врача-хирурга, он знал, что достоин жизни на войне тот, кто к подчиненным относится по-человечески. Не мучает муштрой, дает поспать по возможности. От глупых разносов начальства оберегает.
— Бог милостив, — говорил отец, — на войне не всех убивают. Будешь милосерден к своим солдатам, они ответят тебе тем же, глядишь, и от пули вражеской дурной защитят, и с поля боя вытащат, если, не дай Бог, ранят тебя…
Отец воевал в Первую мировую на стороне красных, а его отец — дед Прохора Ланцева — прошел ее бок о бок с белым генералом Каппелем, которого боготворил и втайне от домашних ставил свечку за упокой легендарного защитника Отечества.
Был очень теплый, солнечный августовский день, когда по полку поползло: прибыл маршал Жуков — будет наступление…
Минут через десять Ланцев сам увидел маршала, ходил тот по траншее, заглядывал в стереотрубу, за что-то распекал комдива. Тот подозвал к себе командира полка — непосредственного начальника Прохора Ланцева. А еще через пять минут очередь дошла до самого Ланцева — подозвал его к себе комполка, минуя почему-то комбата и комроты.
— Надо срочно послать одного бойца во взвод Мокли-на, — сказал он, напряженно вглядываясь в переносицу младшего лейтенанта, — очень срочно.
Ланцев опешил: взвод Моклина находился в ста метрах от траншей полка, но до него земля не была прокопана: начинали дважды и всякий раз бросали: немцы не давали. Но было одно, что Ланцев мог предложить командиру полка, и он предложил.
— Товарищ подполковник, вы же знаете, к лейтенанту Моклину можно попасть только темной ночью: проклятые сто метров простреливаются насквозь, но есть выход…
— Какой? — насторожился комполка, и Ланцев понял, что сейчас он ему скажет…
— Я единственный, кто сумеет проползти по-пластунски сто метров, я и в училище этим от всех курсантов отличался, меня на всех соревнованиях выставляли… Разрешите?
— Не разрешаю! Никуда ты не поползешь, Проша, — комполка говорил тихо, чтобы не услышали посторонние. — Ты пойми: я перед твоим отцом, моим другом Мишкой, отвечаю! Я ему слово давал…
— Но, товарищ подполковник! Петр Антонович!
— Дурак! Щенок! — подполковник Крутов еще никогда не разговаривал с Прохором так зло и… так тихо — почти шепотом. — Куда лезешь, мальчишка? Отличиться хочешь? Я тебе покажу, чем отличиться…
На полусогнутых, приседая от усердия, подбежал комдив.
— Что тут у вас? Подполковник Крутов, почему не выполнен приказ командующего? Вы… вы понимаете…
— Понимаю, — сказал Петр Антонович и тут же крикнул: — Младший лейтенант Ланцев, сейчас же пошлите своего бойца во взвод лейтенанта Моклина!
— По-пластунски? — с надеждой спросил Ланцев.
— Нет! — крикнул комдив и закашлялся. — Во весь рост! Бегом!
— Да, да, — повторил машинально Петр Антонович, — именно во весь рост! И — бегом! Обязательно бегом! Проша… Простите… товарищ младший лейтенант, приказываю!
Но Прохор уже шел к своему взводу, на ходу прикидывая, кого он может сейчас послать на верную смерть. Ваняшова? Угавора? Крутилина? Что бы он сейчас отдал за то, чтобы бежать приказали не бойцу, а ему, Прохору Ланцеву, мечтающему о подвиге!
— Ваняшов! — сказал он и, как давеча подполковник, отвел глаза в сторону. — Пойдешь во взвод к лейтенанту Моклину. Вернее, побежишь…. Что есть духу побежишь! Возьми катушку, противогаз, винтовку. Все повесь на правый бок. Понял? На правый! Если будут стрелять, попадут в катушку. Или в противогаз. Ну, давай! С Богом! — поднял руку и, совершенно забыв, что он комсомолец и командир взвода, перекрестил своего бойца. И смотрел ему вслед, пока он не пробежал самые страшные тридцать метров. Именно тут обычно настигала пуля немецкого снайпера…
Не промахнулся он и на этот раз. Увидев, как Ваняшов резко остановился, потом откинулся всем корпусом назад, потом повалился спиной на землю, Ланцев медленно сел на земляной пол. К нему подошел заместитель, младший сержант Крутилин, кажется, предложил воду в бутылке из-под молока, Ланцев молча, отказался. Представил, что думал Ваняшов, стоя перед ним, не поднимая глаз. Поднимался он медленно, вылезал из окопа еще медленнее, он не обращал внимания, что начальство — сам командир дивизии — топает ногами и хрипит, лишившись голоса минуту назад. Для него, Славика Ваняшова, и тогда не будет ничего, что он так любил, не будет ни ясного неба, ни травинок на бруствере, ни камушков. И вообще, сейчас больше ничего его не касалось, оно оставалось в другом мире, прежнем, а он, выполняя приказ, уходит в другой мир, вечный…
Прохор не заметил, как в землянке оказался подполковник, как одним движением руки выслал всех, как достал из кармана флягу в суконном чехле.
— Давай, Проша, по глоточку. Вечная память твоему Ваняшову. Должен тебе сказать: мне не раз приходилось посылать полк в атаку. Но то было совсем иное, тогда я не думал о смерти каждого, точнее, всем им желал жить долго и… тебе скажу: молился за них…. Мысленно, конечно… А вот так, на верную смерть! Мальчишку! — он выпил большой глоток, передал Прохору, хотел еще что-то сказать, но тут его вызвали к комдиву. Вернулся он быстро. Пряча взгляд от Прохора, сказал: