Младший сын

Якимова Илона

— Стоить-то, может, и стоит, однако в джеке сподручнее, вот те крест.

Он и ел, как ест молодой волк — хватко, хищно. И за трапезой продолжал говорить, словно дело, за которым приехал, не шло у него из головы:

— Джона Глендиннинга я знаю. «Долговязый» не дурак связываться с Хепбернами, — и, отвечая на мой взгляд, — да, даже с зелеными, черного пороху не нюхавшими. Ищи среди своих, Джон.

Это «ищи среди своих» повторил он несколько раз, почти навязчиво. Да я бы и рад был искать, но совершенно не понимал, где и как. Сожженная страница расходной книги, пропажа денег, смерть Ниала и рана Патрика находились в одном ряду, однако я не мог ни расположить эти события в последовательность, ни вывалить все это на уши Уолтеру Скотту. Даже в юности он не был человеком, располагавшим к откровенности, скорее, напротив — Скотт был прекрасный точильный

камень для ума, знания людей и наблюдательности, которых мне тогда порядком недоставало. В остальном мы провели приятнейший вечер в компании Уолтера, который говорун был отменный. Симс, время от времени появляясь в зале, бросал на нашу компанию угрюмые взгляды. По лицу его, когда он глядел на Скоттов, читалось вполне отчетливое сожаление о необходимости кормить ораву бесстыдных обжор. И только ли об этом? Наконец день перекинулся на ранние сумерки, обед грозил перейти в ужин, а эль не лез в горло, побулькивая где-то возле ушей — не у меня, понятно, но у Уильяма. Сэр Уолтер Скотт поднялся на ноги так легко, словно в нем одном и не сидело больше шести пинт — впрочем, точно я не считал:

— За хлеб да эль спасибо, но мне пора домой. Если, конечно, ты не хочешь предложить мне остаться.

Место хозяина за главным столом по нездоровью Патрика как-то естественно осталось за мной, Уилл занимал высокое кресло только в мое отсутствие. Хотя на деле-то этот престол старого, резного дуба принадлежал годовалому ребенку, ныне находящемуся в Сент-Эндрюсе. Интересно, сколько раз касались гладкого дерева подлокотника пальцы первого графа, длань его — та самая, что изуродовала мне лицо? От этих размышлений меня оторвал взгляд Вне-закона, вонзившийся в переносицу, словно арбалетный болт. Я кивнул:

— Оставайся. Отправишься наутро.

64

Сам не пойму, почему тогда, в сумерках, оказался вновь под протекающей кровлей часовни. Отец Брайан велел мне молиться, но склянка со святой водой осталась у меня в комнате — больно уж почва в лице брата моего была неблагодатна для тех молитв. Мастер Хейлс твердо решил сдохнуть, пребывая во мраке гордыни, да и Господь с ним — вот еще сокрушаться… поговорю и так, без него. В отличие от тех, первых дней, проведенных мной когда-то в монастыре Лафнесса, теперь я вполне представлял, о чем молиться, чего просить — и поводов имел больше.

Прежде всего, о семье.

Как странно, что я, именно я, оказался за нее предстоятелем.

Мог ли я и вообразить, десятилетний мальчишка в Лафнессе, видя перед собой тех, нерушимых, — что не останется в прямой ветви старших, могущих за нас говорить с Господом? Но не осталось же. Вот сижу я, на обломке церковной скамьи, прислонясь спиною к могильной плите сожранной временем безвестной Эуфимии де Сулис, и разговариваю в сердце своем, ибо устам для Господа слов не нужно. Я просил и хотел силы. Еще я хотел мудрости, и зоркости сердца, и крепости в испытаниях, не подозревая, что самое крепкое искушение еще впереди. И хотел всего этого не столько для себя, сколько для семьи. Потому что время было таково, что…

Война превратила всех нас в свиней, и самое время было не оскотиниться самому. По стране темной накипью шла пена мятежей, правители в тот год сменялись один за другим — правители и те, кто желал ими стать, а власти не желал только ленивый. Брат обратился против брата, шотландец — против шотландца, в смуте, второпях рубя путы кровной вражды. Вот этот, ушлый, пришел к нам от Скоттов, а сваты его Керры были среди тех, кто штурмовал аббатство Келсо. Он повторял «ищи среди своих» не затем ли, чтоб отвести от чужих подозрение? Чтоб снять обвинение с себя и себе подобных? Как ярко была видна зависть в его глазах, когда он входил под свод Караульни. Уолтер Скотт, вожак самой многочисленной рейдерской фамилии, посвященный в рыцари на Флодденском поле, куда более по опыту своему подходил в хранители Караульни, нежели трое зеленых мальчишек Хепбернов. И он, Грешник Уот, не один такой. Добрых соседей много. Кому из них, в чем и зачем мог бы я доверять? И мог ли я доверять себе самому?

Я сидел и думал, что всего, чего хотел — не достиг. Все, что казалось мне подлинным — потерял. Целей не имел. Куда жить — не знал. Первый раз в жизни тут, в Хермитейдже, я оказался без наставника, без руководства, предоставленным сам себе. Более того, здесь ждали руководства от меня. Ответственность велика! Ходу назад не было, да и незачем. Епископат — он тоже про ответственность, ответственность

за власть и прежде власти, про руководство, не только духовное, но и земное прежде духовного. После смерти Адама я словно одеревенел. Сассенахи убили изрядную часть меня — всю ту часть, что я почитал в себе благороднейшей. Рыцаря, которого видел во мне старший брат — его не стало. Когда на нас смотрят глазами любви, мы готовы вылезти вон из кожи, лишь бы оправдать этот взгляд, когда же взгляд любви угасает… Остались ум, сметка, двоедушие, хитрость и безжалостность, присущие каждому Хепберну, пусть младшему и слабому. После смерти Адама я думал посвятить себя штудиям и уединенному праведному житью, пока не придет пора ехать в Брихин — то есть, на ближайшие двенадцать лет. Быть среди Хепбернов, быть Хепберном мне претило — да и никак нельзя было оставаться подле вдовой невестки. И все же в последние десять дней я оказался втянут в это мирское, хепбернское, по самые уши. Благодарение Богу, что хотя бы находился не в Хейлсе, избавленный от самого крайнего искуса… Но ровным счетом ничего не достиг, будучи приставлен леди-матерью распутывать клубок, а только с каждым днем увязал все глубже и глубже. Время поджимало. Мне не нравилось, что разговоры о наших несчастьях уже выплеснулись из Караульни. Тут в Долине только подай повод счесть тебя слабым — и сразу готовься пойти кому-нибудь сильному на обед. Неизвестно, что там болтают у Керров, однако ясно, что уже болтают. А слухи всегда предпочтительней распускать самому.

И снова я думал о семье. Что я знал о нас, кроме того, что знал о себе? Однако же я — не они. Я думал о мужестве — чем оно в Долине отличается от мужества рыцаря, мужества монаха, мужества мужчины. Мое мужество изначально было ведь в том, чтобы стать рыцарем — и не позволили. Затем я сам отказался от мирского рыцарства из любви к брату, из стремления уберечь его брак. Я себя оскопил — и в парадоксе этом было, как казалось мне, мужество. Но все напрасно. Пришла смерть и сняла жатву. Почему не меня? Почему я принужден продолжать поиски? Кем мне нужно стать, чтобы стать собой?

Уверен, Патрик не задумывался о подобном ни разу в жизни. Уилл считает себя мужчиной просто потому, что таковым родился. Оба они состоят из тех же веществ и элементов, что и я, рожденные от тех же родителей, так почему же мы так различны? Нравится или нет, а от полусредних никуда не деться. У меня больше нет других братьев. Надо как-то дальше жить с этими. Если было в Адаме то, что горело ярко, если оно погасло во мне от боли, то те же искры должны быть и в них — в хамстве и грубости Патрика, в безволии Уилла. Надо только найти, разжечь… и использовать. Слабое место Уильяма в желании собственной значимости, а у Патрика? Мастер Хейлс ведь покрепче мастера Уилла. А у меня? У меня вовсе нет слабых мест. Все, что любил, я уже потерял.

Совсем стемнело. Я вышел из часовни, запахивая на ходу плащ, заглядевшись на сигнальные огни, цепями растянувшиеся по стрелковым гаралерям Караульни. Нечто подобное мечтал я раздуть и в подвластных душах. Длинная серая тень метнулась вбок, к стремнине, едва я вывернул за оградку кладбища — и исчезла еще прежде, чем я смог понять, что это такое.

За мной, оказывается, следят.

А наутро меня разбудил Франц.

Нельзя сказать, что я был этому очень счастлив.

За неделю в Караульне я устал не меньше, а больше, чем за неделю в монастырской же кузне. При воспоминании о кузне тут же заныли плечи. Напроситься, что ли, к Кроу помахать подмастерьем? Не поймут. Тут я не монах, а епископ. Да и епископ непутевый какой-то, без денег, без власти, без паствы. Впрочем, как то сказал отец Брайан? Исповедовать и крестить? Паства там, где ты жаждешь ее — там ее и найдешь. Исповедовал же я в ту ночь в Хейлсе… Пол под ногами был укрыт клочьями старых овечьих шкур, я перепрыгивал с ноги на ногу, натягивая платье, но тело слушалось слабо. Посмотрев на это, бывший ландскнехт дружелюбно осведомился:

— А не взбодрить ли тебя кувшином холодной воды, сын мой?

— Не стоит, — буркнул я, — за ночь-то уже не холодная — ледяная. Ты изверг, Франц…

— Кто открыт претерпеванию, открыт и спасению, — осклабился тот и, не церемонясь, швырнул в меня… деревянное? Какое там! Самое настоящее стальное сокровище от немецкого оружейника, отысканное им давеча в кладовой Хермитейджа. Кабы не воспитанная им же рука, сработавшая словно сама собой, мне в лицо пришлась бы рукоять отличной даги.

— И ты думаешь, это позволено? — возмутился я.